И если бы вы все это знали, то грустили бы вместе со мной задушевной грустью, мечтая о чем-нибудь бытовом и спокойном. Увы, Настя именно такая девочка.

Она настолько красива, что когда мы идем по улице, мне неудобно перед встречными мужчинами. Как будто я незаконно ее присвоил, бессовестно обманув их при дележе. Мужчины смотрят на нее, потом на меня, и возмущение типа «Ну ты, подлец, отхватил!» готово вырваться из их ртов.

Все дело в том, что Настины ручки, ножки, талия, попка созданы для того, чтобы мужчина чувствовал себя в ее обществе горемыкой, которому не светит.

Настя приезжает ко мне три раза в неделю не для того, чтобы рассказать о дисциплине на лекциях в МГИМО, и не за тем, чтобы обсудить дрянную эстрадную музыку. Настя приезжает ко мне, чтобы, войдя в квартиру, скинуть тушканчиковую дерюжку, снять сапожки, свитер, юбку, расстегнуть крючочек на спине, стянуть последние кружева и запрыгнуть под мое одеяльце, чтобы не вылезать оттуда до глубокого вечера.

Я немного боюсь Настю (у нее жутко блатные родители) и поэтому делаю почти все, что она просит.

Она сразу же прижимается ко мне тельцем, сделанным из хлебного мякиша и ангельских вздохов. Она хитро улыбается и небезосновательно предвкушает… Она ерзает и жмурится… Негодует и ждет…

Настин организм пока еще хрупок, как у Желтого Цыпленка. Через десять энергичных минут глаза ее загадочно стекленеют, а ручки и ножки раскидываются в разные стороны. Голова кружится вместе с растрепанной прической, а дыхание радует слух своей неравномерностью. Так выглядит разминочный Настин оргазм.

Я бегу на кухню. Пока закипает чайник, я смотрю на распростертые части Настиного тельца, высунутые из-под одеяла. Я подношу чай…

Потом мы залезаем под одеяло и дрыхнем, как два морских котика, выброшенных на берег могучим прибоем. Но Настя всегда просыпается первой и начинает меня третировать. Чтобы хоть как-то поспособствовать ее развитию, я завожу разговор о состоянии экономики в странах третьего мира, но через семь минут понимаю, что она ориентируется в этом вопросе лучше меня. Ее блуждания по моему организму приводят к очередной катастрофе: и мы безжалостно забываем об экономике.

Хрупкий организм Желтого Цыпленка агонизирует второй раз.

Восстановительный период длится дольше предыдущего, зато после него открывается второе дыхание. Я перестаю церемониться: моя рука собирает Настины волосы в пучок на затылке, вторая рука накрывает ее лицо. Я начинаю оказывать на ее тело физическое давление разной степени тяжести, чтобы она попросила пощады. Чтобы закричала во всю силу легких: «Черт возьми! Не пойти ли нам погулять в парк!» Но все это производит обратное действие – и я чувствую под собой полное единодушие и восторг.

Корень мазохизма задет и растревожен. В каждой женщине он находится на разной глубине, у Насти – едва присыпан черноземом приличия. Мне приходится включать контроль, дабы не разорвать ее на тысячу Цыпленков. Но тут я вспоминаю о себе и делаю то, что вздумается: вытягиваю член из влагалища, сажусь Насте на грудь и требую открытия рта. Это производит отрезвляющее действие, но рот открывается. Я сую в него свою «непристойность» и прошу сжимать ее сильно. Мои требования выполняются с такой тщательностью, что через тридцать секунд все заканчивается. Я брызгаю несколько раз, позабыв вынуть. Я кричу, как придавленный каблуком червяк… и извиваюсь примерно так же. Опрокидываюсь назад. Падаю с кровати. Ударяюсь головой о ковер.

Это производит отрезвляющее действие!

Пока я валяюсь, она медленно вытирает губы, подползает и спрашивает: «Ты это специально или случайно?» – «Конечно, специально», – мстительно отвечаю я, и мы начинаем драться.

Дерется Настя пока еще неумело, но с большим воодушевлением. Корень садизма ночует у нее там же, где корень мазохизма. Только блокировав ее руки и ноги, мне удается прекратить потасовку.

Я несу ее в ванну и мою. Она целиком счастлива. Поворачивается ко мне то мармеладным животиком, то мраморной спинкой. Держит рукой свои волосы на затылке так же, как минуту назад держал их я. Вытирая ее полотенцем, я замечаю капельку спермы на левой щеке. Она не чувствует ее и убегает прочь.

Мы некоторое время валяемся на кровати. Настя интересуется теорией секса. Когда я говорю, что пора вставать, она сообщает, что совершенно не хочет этого делать. Я начинаю пробуждать ее тельце, перекатывая его с одного края кровати на другой. Я говорю, что ее ждет мама, и мама, услышав мой голос, звонит ей. Полусонный Настин голос едва не произносит слово «Встаем», но спохватывается и говорит: «Скоро буду».

Белые кружева натягиваются на прежнее место, потом надевается юбка… В таком виде Настя встает перед зеркалом и наносит революционный окрас на глаза и губы. Капелька спермы безжалостно удаляется с пухлой щечки. Я периодически подхожу сзади, что-то трогая и чему-то удивляясь. Она мурлыкает и ворчит…

Пока мы идем до метро, пока мы едем, я забавляюсь теми самыми взглядами, которые бросают на Настю встречные мужчины и некоторые девушки. «Ты хотела бы повозиться с женщиной?» – спрашиваю я недвусмысленно и не в первый раз. Настя смущается и хлопает меня куда придется.

Около дома мы прощаемся. Я залезаю под Настину тушканчиковую шубку, щиплю мармеладный животик. Обещаю, что если она будет плохо себя вести, я уволоку ее на черную лестницу и совершу страшное злодеяние. Настя напрягает воображение, но ничего не может представить. Почмокав друг друга, мы расходимся.

Я – всего лишь первый Настин сексуальный опыт.

Она пользуется мной бережно и неторопливо.

Прилежно запоминает слова и повторяет движения.

Она без пяти лет светская львица. На пятом курсе ее выдадут за камбоджийского дипломата коричневого цвета. А пока ей разрешено порезвиться с соотечественниками (за моей квартирой установлено наблюдение). После этого она попытается меня бросить, как пыталась уже дважды. Вот здесь и выйдет промашка. Здесь ее ждет огорчение.

Она не знает, что моя бабка была колдунья, и я перенял у нее тайну изготовления поедрень-раствора из поедрень-травы. Ха-ха! Бедная Настя! Я уже разбудил магнетические потоки и направил их в нужную сторону.

Итак, мой сосед! Его звали Давидом. Впервые я увидела его, когда открыла окно, чтобы проветрить комнату. Он прогуливался по квартире в одном лишь полотенце, обмотанном вокруг бедер, с телефоном в руках. Я наблюдала за ним, рассматривая его тело, даже не подумав, что это неприлично. Почувствовав мое пристальное внимание, он повернулся в мою сторону и посмотрел с укором. Как привороженная я не могла оторваться от его огромных карих глаз, сулящих что-то необыкновенное и сильное.

Вдруг в моей квартире зазвонил телефон: «Если ты не перестанешь так меня рассматривать, я приду тебя насиловать!» Его слова можно было бы рассмотреть как угрозу, но я видела, что, говоря это, он улыбался. Оказалось, что студия, которую я сняла, принадлежит его другу, который уехал на два года на Корсику.

В течение недели мы каждое утро приветствовали друг друга, иногда болтали по телефону. Он был очень удивлен, узнав, что я из России. Потом он куда-то пропал. Его не было видно несколько дней. Все это время я не находила себе места. Как-то поздно вечером, когда я уже собиралась ложиться спать, в мое окно постучали. Когда я подошла к окну, мое сердце чуть не выпрыгнуло от счастья – там стоял он и улыбался. В руках у него была бутылка вина и два бокала. Когда я открыла окно, то увидела, что на крыше уже стояли два плетеных кресла с пледом и свеча. Я вся горела от возбуждения, от такой романтической обстановки. Мы потягивали винцо, почти соприкасаясь друг с другом, а вокруг нас светился Париж.

Мы просидели так полночи под открытым небом, совершенно не замечая, как летит время. Когда стало светать, я вдруг вспомнила, что с утра мне надо идти на учебу. Он проводил меня до моего окна. Я стояла и никак не могла решиться зайти в свою квартиру, трепетно ожидая, когда же он начнет меня «насиловать». Но он всего лишь нежно меня чмокнул и, подхватив свои романтические декорации, удалился.

Остаток ночи я провела в серьезных мучениях, сопровождавшихся отнюдь не скромными фантазиями.

Весь следующий день я не могла дождаться вечера, серьезно настраиваясь на воплощение моих ночных фантазий. Когда я пришла домой, то под дверью нашла конвертик без подписи, в котором лежала маленькая высушенная гвоздика.

Захотелось его отблагодарить. Я взяла бутылку вина и отправилась по крыше «покорять его окна». Его окно было приоткрыто, но я не решилась беспардонно к нему явиться. Я постучала. Никто не ответил. И мне ничего не оставалось, как все-таки беспардонно к нему залезть (ведь не напрасно же я пришла!!!). Я прошлась по квартире, тихо зовя его по имени. И вдруг неожиданно на меня сзади кто-то навалился: «Oh, ma petite voleuse!» («Ах, моя маленькая воровка!»)

Я никогда не думала, что секс может быть таким неистовым! Мы чуть ли не зубами срывали друг с друга одежду, извиваясь от безумных ласк. В какой-то степени то, что произошло между нами, можно назвать самым настоящим изнасилованием, так как он изнасиловал меня, а я его…

За эти два года я изменила его полностью. Мы встречались почти каждый день, я таскала его по театрам и выставкам, учила красиво есть, элементарно пользоваться вилкой и ножом. Одежду для него выбирала только сама. Я сидела и разбирала его счета, сметы и долговые обязательства. Я ругалась со строителями, ремонтировавшими его офис, потому что помещение – это лицо фирмы, а в его кабинете, кроме стола и стульев, ничего не было.

Через шесть месяцев после начала наших встреч он ушел от жены. Я помню, как мы плясали в его однокомнатной квартире, которую он вскоре смог себе купить. Мы приобрели спальню с кроватью 2х2, и грузчики, которые заносили мебель, говорили: «Малину, что ли, открываете?»

В этой квартире, состоящей только из спальни, я проводила все уворованное у мужа и дочки время. И здесь все закончилось. Закончились наши дни, похожие на ночи, закончились тайные празднования дней рождения и других дат, милые, дешевые подарочки друг другу без повода, закончилось мое бесконечное вранье Алексею…

Два месяца назад я приехала в обед в нашу однокомнатную спальню, приготовила его любимый салат. Влад пришел какой-то замотанный, не принес, как обычно это делал, цветы. Я пошла в ванную, он за мной. Я стояла под горячим душем и вдруг услышала: ?»Знаешь, мы помирились с женой. Но с тобой у нас все будет, как и раньше…?» Я постаралась с достоинством одеться и уйти, не сильно хлопнув дверью, но ключи от квартиры аккуратно воткнула в оставшийся нетронутым торт. Неделю он не звонил. Не выдержала я. Он как-то вяло согласился встретиться. Я приехала. Все по-другому. Господи, как же все изменилось! Мы даже элементарно не поцеловались. Просто он «отодрал» меня на ковре возле камина.

А ведь у этого разнесчастного камина он дарил мне совсем другую любовь. Долго и медленно раздевал, шептал слова, от которых кружилась голова, все длилось долго. Я была нужна, я была желанна, любима. А теперь… Я держалась, виду не подала, как мне больно, как жутко быть брошенной любовницей. Он отвез меня домой, не спросив даже для приличия, когда мы снова встретимся.

Спустя пять дней я заехала к нему в офис. Влада не было. Я села пить кофе с Людмилой, его секретаршей. Мы болтали о какой-то ерунде, и вдруг она спросила: «А ты в курсе, что он помирился с женой?» Я кивнула головой и расплакалась. Людмила стала меня утешать по-своему: «Да не реви. Думаешь, ты одна у него была? Ему вечно молодые шалавы позванивали». Я не поверила, стала говорить, что мы с ним почти каждый день… «Чудачка ты! Я с ним уже сколько работаю. Ты ему была нужна для самоутверждения, понимаешь? Ну как хорошая машина, как дорогой пиджак, как реклама по ТВ. Уважающему себя бизнесмену, помимо длинноногих соплячек без мозгов, нужна еще и породистая, официальная любовница. Да еще и с таким мужем, как у тебя, с твоей хваткой. Милая, тебе четвертый десяток пошел, а ты в любовь играть вздумала?» – «Людка, заткнись ради всех святых!» – заорала я. В этот момент приехал Влад. Увидев мои зареванные, с расплывшейся тушью глаза, он мигом оценил обстановку: «На похороны или с похорон?» Потом молча взял меня под локотки, потащил в свой кабинет и принялся внушать, что все о»кэй, что он меня любит, а хочет ежесекундно. Я собиралась послать его к черту, но сердце делало свое черное дело. Я поплыла, как мороженое на весеннем солнышке. «Влад, мне плохо без тебя, я умираю». Прекрасный знаток женщин, он убаюкал меня обещаниями. Мы договорились встретиться.

Дома глянула на себя в зеркало. Старею. Вертикальные морщинки над переносицей, под глазами синие круги, есть намек на второй подбородок. Знаю, что ничего хорошего у меня с Владом не будет.

А может, клин клином вышибить? Влюбиться снова в мужа? Неплохая идея, но безнадежная. Его редко можно застать дома. Сегодня уходя сказал: «Ну я пошел по делам». А какие дела в воскресенье? Ясно какие: казино или девки…

Через неделю в нашей семейной жизни все повернулось на 180 градусов. Хорошо помню тот день. Алексей пришел около двух ночи. Вначале я подумала, что пьян, но потом увидела, как он вдруг стал оседать на пол и зарыдал. Из его нечленораздельных выкриков я поняла, что ему «включили счетчик», что он должен выложить кому-то огромную сумму денег. Он говорил страшные вещи: что его фирма вместе с офисом давно ему не принадлежит, что у него одни долги..

Мы продали «нашу девочку» – его любимую белую машину, обменяли квартиру на более скромную. Алексей нашел себе место менеджера в небольшой фирме, я стала искать работу.

Позвонила Владу, он пригласил приехать в наше «гнездышко». О делах мужа я умолчала, но Влад посмотрел на меня насмешливо: «Не выпендривайся, я все знаю. Твой благоверный никогда не поднимется, это я тебе говорю». Хоть бы посочувствовал… Забыл уже, что своим процветанием не в последнюю очередь обязан мне и поддержке Алексея. Попросив Влада сварить кофе, полазила по шкафам моего бывшего «сексодрома». В ванной обнаружила присутствие очередной хозяйки: дорогое белье, духи «Секким». На тумбочке лежало узенькое с четырьмя бриллиантиками колечко. Я незаметно сунула его в карман. Отнесу в скупку. Подлая, брошенная любовница, я взяла из комода и запасную пару ключей…

Я ненавижу Влада и одновременно тоскую, буквально сохну (вешу сейчас 52 кг, как до родов). Но странно: продолжая его любить, я в последнее время изменилась к Алеше. У меня не осталось прежнего презрения к нему, нет больше равнодушия. Чувствую жалость и нежность, стараюсь во всем угодить, интересуюсь, как дела на работе. Потихонечку он встает на ноги, полон надежд. Уговорил меня оставить мысли о работе.

Перед самым Новым годом заела тоска. Набрала телефон квартиры с камином. Трубку взял Влад. Это мне и нужно. Помчалась туда, бесшумно, без единого шороха открыла дверь. Сюрприз так сюрприз. Подкралась к комнате и увидела то, к чему не была готова. Я не исключала, что Влад с женщиной. Но увидеть там, у камина, мою лучшую подругу, которую я посвящала во все подробности своих отношений с ним… Позавчера я сидела у нее на кухне и плакалась, что он совсем не звонит. У меня потемнело в глазах. Я схватила лежавший на столике нож.

Я крикнула «сука!» и полоснула ее по лицу. Как только увидела кровь, сразу же пришла в себя. Влад подскочил ко мне и со словами «Ты что делаешь, дрянь!» ударил меня. Сначала несильно в челюсть, потом сильно в живот. Моя подруга визжала, схватившись за лицо. Влад метнулся к ней, а я, отдышавшись, бросила ключи и нож (все это, оказывается, я сжимала в одной руке) и рванула на улицу…

Прошло несколько дней. Моя бывшая подруга жива-невредима, ей наложили несколько швов на щеку. Мужу она сказала, что упала в темноте на улице на что-то острое. Мне звонила и клялась, что я ничего не поняла, что она приходила к Владу поговорить обо мне. Я не стала слушать этот бред.

Почему, почему я так люблю его? Готова все забыть, все простить – и предательство, и сытость преуспевшего дельца… Какой дьявол сидит в нас, женщинах? Влад, любимый, вернись. Алеша и доченька, простите меня.

С моей мамой ни о каком просвещении не могло быть и речи. Я сама украдкой почитывала журналы и брошюрки. Продержалась на своих знаниях шесть месяцев, а потом все же оказалась в положении. С парнем рассталась, сделала аборт, причем тайком, боясь маминого гнева. А через год меня изнасиловал здоровый пьяный мужик. Свой шок от пережитого, как могла, спрятала внутри. Просто привыкла быть послушной девочкой… Лишь бы мама не ругала.

Через несколько дней обнаружилось – насильник наградил меня гонореей

Я предпочитала плакать в тихих уголках, для меня смерть была бы легче позора, хотя беда случилась не по моей вине. Нашла в себе силы, поступила в московское училище (сама я из соседней области). Подруги развеяли мои страхи: тюрьма за мою болезнь не грозит. Вылечилась. Продолжала в одиночестве глотать слезы пополам с сигаретным дымом. Ребят к себе не подпускала, хотя нравилась многим. Болезнь скоро вернулась, опять уколы… казалось, уже здорова, но снова возвращение болезни и лечение. Чувствовала себя обреченной, какой-то прокаженной.

Потом встретила своего будущего мужа Анатолия. Женаты уже четыре года. В его семье меня приняли, как дочь. Живем хорошо, он заботливый, добрый.

Знает обо мне все, хотя моя мать предупреждала: вся перед ним не раскрывайся. Я и Толя очень хотим иметь детей. Выяснилось, что для этого лечиться надо обоим. Толя прошел курс, а после этого к врачу идти отказался, сказал, что с него хватит. Я корила его, почему не довел дело до конца, он соглашался и… ничего не предпринимал. Лечили и меня: уколы, лекарства, рентген, но обязательно нужен был анализ мужа. Умоляла его поторопиться, а он только обещал. Я угрожала, что прибегну к помощи другого мужчины. Наконец он сдал анализ – результаты плохие. А я легла на операцию. При выписке врач заверила, что беременность обязательно будет. Я вышла окрыленная. Но ничего не случилось…

Прошло два года. Я предлагала взять ребенка из детдома, Толя согласился, но мы так и не решились на это. Узнала об искусственном оплодотворении, просила мужа снова сдать анализ и лечиться, если надо. Никаких сдвигов. Толя не ленив, у него золотые руки, чуткое сердце, но часто он отдается воле случая, предпочитает, чтобы все сделалось само.

А недавно я узнала, что просто наказана им за свои грехи.

Я легко поддаюсь увлечению, не могу жить без мужского обожания и ухаживания. Старалась, чтобы муж не знал, потому что все это быстро проходило, а любовь к мужу становилась лишь крепче. Но он, оказывается, все знал, потому что установил за мной слежку. Скандал привел бы к разводу, мы на это не пошли, слишком сильна наша взаимная привязанность. Вернее, это заслуга моего мужа. Он простил, но с условием, что впредь я буду рассказывать ему обо всем. Но это была глупая затея. Я думала, Толя – человек особенный, идеальный. А таких, наверное, не бывает. Потом он же и обвинил меня во всем, в чем я имела неосторожность исповедываться. И наказал за плохое поведение без моего ведома. Он просто заявил, что не верит в медицину. Выходит, все мои надежды и старания были напрасными. Я просила его подсказать, во что он верит, я попробую и это. Он лишь развел руками. И добавил: «Своим поведением ты не заслуживаешь быть матерью…»

А я так хочу ребенка! У всех моих подруг давно есть малыши, и мне больно от посторонних расспросов на эту тему. Снова это чувство – прокаженная… Хотела сделать все теперь без мужа, с донорской спермой. Начала искать адрес, где это делают, да так и не нашла. А тут умерла моя старшая сестра, она мне очень помогала и поддерживала. Раньше я любила развлечения, отдых, была веселой и энергичной. Все куда-то ушло, никого не хочется видеть. Рядом – Толя, любящий меня по-прежнему. Я как-то опустила руки, хотя всегда была уверена, что все у меня получится. Сошло на нет влечение. Вернее, не так: я хочу, но не могу.

Странно, что у женщин это тоже бывает. Муж очень старался мне помочь, но все напрасно. Были и раньше приступы депрессии, сильные, когда не хотелось жить. Всегда рядом был муж, вытаскивал меня из этого омута. И я заново радовалась жизни, заражала своим оптимизмом подруг. А теперь будто кончилось что-то в жизни. Разговор о детях больше не завожу. Зачем? Снова уговаривать, убеждать, будто навязываюсь…

Все так зыбко в душе. Может, есть женщины со сходными судьбами? Может, им есть что сказать в мою защиту или обвинение? Только не оставаться одной. Скоро придет муж. К его приходу я вытру слезы, чтобы он не заглядывал обеспокоенно в мои пустые глаза и не спрашивал, что случилось. Ничего у меня не случилось. И, наверное, не случится. Всего вам хорошего.

На сынов и дочек не потратил ни копейки. Пусть скажут спасибо, что их биологическим родителем стал полноценный мужик с хорошей генетикой и наследственностью. На алименты некоторые самки пытались подавать. Но скажу сразу, это бесполезно. У меня неофициальная работа и «черный» заработок. А заставить меня отчислять деньги невозможно. Я нигде не работающий бомж без денег и имущества. Все, что есть: квартира, машина и т.п., записано на брата. К тому же доказать отцовство пока никому не удалось.

Деньги нужны мне самому. Чтобы быть привлекательным для женщин, нужно вкладывать в себя средства. Салоны красоты, солярий, бутики. А как по-другому? Породистый самец на то и породистый, чтобы выделяться из толпы.

И женщины меня любят! Какое там – отбоя нет, это без хвастовства, просто констатация факта. Даже те, кто в курсе моих убеждений, сами приходят и предлагают себя. И это правильно, по природе. Нормальная обезьяна или нормальная львица выбирает доминирующего самца и ложится под него. Иногда даже азарт пропадает. Все так легко дается. Так что для меня особый кайф – оплодотворить неприступную холодную женщину.

Я всегда уговариваю оставить ребенка. Разве жалко – пусть живет новый человек. Я сделал для него самое драгоценное – жизнь подарил. Жизнь-то – самое прекрасное, что быть может. Иногда, правда, моя партнерша чувствует, что я скоро пропаду из ее существования навсегда, и отказывается рожать. Но таких случаев было немного.

Люблю ли я своих детей? Сложно сказать. Я не принимаю участия в их воспитании, но живут они благодаря мне – значит, люблю. Но с другой стороны, они хоть и часть меня, но ведь абсолютно посторонние люди, верно?

Я не пью, не курю, занимаюсь спортом, слежу за здоровьем. Да так за собой не следит ни один мужчина, который готовится стать отцом! Я точно знаю, что с моей стороны ребенку не передадутся никакие физические отклонения. С генетикой тоже все в порядке. Пусть кинет в меня камень тот, кто считает, что я не ответственно отношусь к зачатию. Иногда представляю себя таким элитным быком-производителем. Такой бык – почетно, любое хозяйство такого ищет днем с огнем.

В то время как остальные бухают, колются, становятся голубым меньшинством и деградируют, я отдуваюсь за всех. Надо же кому-то заниматься воспроизводством приличного населения. Опять-таки думаю – кто, если не я?