Ранний и разнообразный опыт близкого, отнюдь не платонического общения со сверстницами-иностранками приводит его к пониманию, что тут имеется шанс реализовать еще не ясно осознаваемую идею «освобождения». А вскоре герой уже отчетливо осознает, что он «ступил-таки на заветную дорогу», переспав с очередной иностранкой в аспирантском общежитии в «зоне В».

Далее его успехи идут по нарастающей, и надо отдать должное герою и автору романа (кому больше?), в череде этих побед нет и намека на рутину, работу, отбывание номера, все идет легко, порой изящно, почти всегда с юмором и уж всегда без пошлости.

Меняются салоны, посольства, гостиничные номера, московские кухни и спальни, общежития и дачи; пьют, курят, «трахаются», «трутся», снова пьют, объясняются в любви, грызутся, шутят и говорят, говорят, говорят – смачно, грубо, ласково, патетично, раздраженно и восторженно друзья, приятели, коллеги, случайные знакомые героя и он сам, чаще других как бы уходящий от «главной темы».

Но никогда не захватывающий самой главной: Рим – это не то, чего можно достичь. Это то, что можно удержать, если имеешь.

В той главе, которая предлагается вниманию читателей, герой еще не наметил своего маршрута, тема Рима даже не возникает, он еще не воспринимает свои любовные похождения как способ пробиться к вечному городу, а выражаясь более прозаично, отвалить: «Пока он только знает, что живет «в стране, где люди не выбирают свои маршруты, и даже внутри границ направления их движения сплошь и рядом намечают другие».

Вячеслав Аникеев, кандидат филологических наук.

Мы часто обсуждали этот вопрос, прикидывали и так и эдак, но предмет, как ни крути, лежал в области абстракций, хоть черных мы с Сережей встречали на студенческих танцульках, а однажды даже сдружились с угандийцем – он прежде Москвы учился в Сорбонне, он умел играть на саксофоне, он хотел, чтобы мы нашли ему русский дьевочка, – увы, сам он не мог или не хотел нас ни с кем знакомить, хоть мы предлагали обмен – одну русскую на двух негритяночек. Конечно, нам был известен печальный рассказ Леонида Андреева, но мораль его казалась нам натянутой, мы извлекли лишь, что во всякое время даже самый скромный мужской экземпляр вожделеет к самкам противоположной расы, иначе откуда было бы в мире столько мулатов. Оно конечно, диамат, предмет сегодня непредусмотрительно забытый, а тогда принудительно изучавшийся нами, утверждал, что противоположности должны сходиться, но на рубеже шестого и седьмого десятилетий этого века в Москве где нам было найти достаточно убедительные нам противоположности. Помнится, мы даже заключили шутливое пари на бутылку болгарского бренди – кто первый переспит с негритянкой, но это мы ерничали и форсили, поддразнивали сами себя, ибо ситуация наша казалась нам вполне безнадежной, помнишь, Сережа? – Тем более несусветной была моя нечаянная удача.

Дело вышло проще некуда: мы шли с Сережей по мосту – от здания бывшего СЭВ к Украине, а она шла навстречу, и я окликнул ее хау ду ю ду. Хау ду ю ду, откликнулась она, улыбаясь невероятной пастью, набитой будто слоновой костью. Тут же мы и подружились, подхватили ее под руки – показывать москоу вьюс, повлекли в Метелицу, там – помимо того, что в туалете исправно торговали анашой – подавали тогда зеленого оттенка горький итальянский вермут, предназначенный для коктейлей, – за бесценок даже по тем временам, и мы пили вермут со льдом, болтали на инвалидном английском, и я вдруг вспомнил длинную фразу ай вонт ту спэнд май лайф виз а герл лайк ю – из какой-то модной песенки, самому мне такую было бы не поднять, и наклонился к ней, и сообщил ей, и тут она улыбнулась мне так удивленно, так благодарно и нежно, что, по-видимому, именно от этой точки следует отсчитывать время нашего мимолетного романа.

Помимо того, что она была черна как ночь, отменно, образцово черна, в ней было невероятное свойство – она была непомерно и исчезающе узка – как ножка бокала, и любому, хоть чуть-чуть знакомому с анатомией человеческого тела, ни за что было не угадать, как может в ней уместиться такое количество всевозможных органов. Она не была высокой, мне по плечо, но за счет своего неправдоподобного сложения казалась очень длинной, при том что вовсе не казалась худой; это была не худоба, но дивно художественная игра природы, вырезавшей ее пропорционально из одного куска. Ни до ни после я не видел такой миниатюрной талии, таких нежно обведенных удлиненных бедер, таких рук и щиколоток, ушей и шеи. Родом она была с Ямайки, но жила в Лондоне, а в Москву в качестве сопровождающей от какой-то английской туристической фирмы и для общения с Интуристом привезла кучу богатых английских туристических старушек.

Думаю, было ей года двадцать два, и по нашим меркам красивой ее было бы сложно назвать – настоящая негритянская рожица, какие рисовали в книжках для детей про их сверстников-папуасов, большие вывороченные, розовые с исподу губы, широкий приплюснутый нос и маленькие, темно-орехового цвета сияющие глазки под мелко-мелко вьющимися черными волосами, уложенными в то, что называют в Америке кукурузная грядка. Должно быть, в ней не было примеси, африканская кровь ее предков так и не вступила в реакцию с кровью индейской или испанской, но мне она разом заменила целое агентство Кука – Лондон звучал для нас тогда так же экзотически как Ямайка. Расставшись в Метелице, мы уговорились встретиться с ней вечером, но уже вдвоем. Помню, я понесся домой – переодеваться и готовиться к свиданию – первому в жизни – с настоящей представительницей во всех отношениях иного племени – здесь тебе и Англия, и Карибское море, и Запад, и чернота кожи, и никакого намека на призрак социализма, бродивший неутомимо по сопредельным странам, как и по моей собственной.

Забавно вспомнить, каков был шик того времени. Скажем, я по парадным случаям бывал одет так: темные вельветовые штаны, зеленые носки, светлые искусственной замши полуботинки с бахромой, такая же коричневая куртка, но изюминкой наряда являлась рубаха – черного ситца в мелкий желтый цветок, с огромными отворотами высокого стоячего воротника, застегивавшимися на пуговицы, расположенные далеко по ключицам. Стиль был вполне урловый, а если учесть, что волосы я тогда носил почти до плеч, то, понятно, в целом мой облик вполне мог отвечать самому взыскательному негритянскому вкусу. Свою черную девочку в тот вечер я повел в дорогое кафе Адриатика, и по сей день функционирующее где-то в Староконюшенном, место в те годы модное у прикинутой молодежи, хоть и подозреваю, что это слово вошло в обиход несколько позже, – здесь почти не бывало проституток, здесь пристойно обслуживали, подавали паштет в тарталетках, коктейли и холодное шампанское.

Мы сидели на мягком закругленном диванчике в неглубокой нише, пили брют и болтали очень живо – ее английский дивным образом напоминал тот, которому нас здесь учили. Я спросил, бывала ли она на концертах Ролинг Стоунс, мне казалось, живя в Лондоне, это делать так же непременно, как в Одессе купаться в море. Оказалось, на концертах ролингов она не была, но мы тут же шепотом и хором спели с ней ай кэн гэт ноу сатисфэкшен, и тогда она спросила, был ли я там, где лежит этот мертвый лидер, и была поражена в свою очередь, что случаются русские, которые ни разу не были в Мавзолее.

Я тут же с готовностью ударился в антикоммунистическую проповедь, и она заметила, что она тоже не коммунист. Последнее мне показалось странным – столь очевидным мне представилось, что такая девушка и не могла бы оказаться коммунистом, раз родилась на Ямайке, а живет в Лондоне.

Впрочем, я тут же поделился с ней, что не состою даже в союзе молодых коммунистов, который называется ком-со-мол, но на нее это не произвело должного впечатления, она не подозревала, что в нашем с нею возрасте в этой стране все поголовно должны были состоять в этой организации, хоть и повторила старательно коум-соу-моул, и вскоре мы уже целовались, причем она, набирая в рот шампанского, заливала его в мои губы и, признаюсь, это было непривычно, но чрезвычайно приятно, хоть шампанское выходило несколько подогретым, и чуждость ее расы нисколько не смущала меня. Пожалуй, в нашем поведении был вызов – может быть, в лондонских барах так себя и ведут, заливая друг другу брют из губ в губы, но в Москве в те годы это было все-таки известной экстравагантностью, хоть по соседству и предпочитали делать вид, что ничего не замечают. Конечно, целуясь с черной девочкой посреди советской державы, я испытывал некоторый прилив вполне героического энтузиазма, который охватывает нас при решимости отстоять свою свободу, – ее лондонская прописка плюсовалась с цветом ее кожи, а мне ли было не знать, что первое может привлечь острое внимание правоприменяющих органов, тогда как второе может возмутить нашу вполне расистски настроенную общественность, – я ведь знал отношение соотечественников к русским б…, когда они садятся в такси с этими черножопыми, с этими негативами и угольками. Чувство опасности, как мы знаем, лишь умножает сексуальное возбуждение, но все же когда она залезла глубоко мне в рот своим тонким вертлявым языком, я понял, что наступает атэншн, как предпочитали тогда говорить в Центре вместо блатного и привычного атас. Мы прихватили с собою бутылку брюта и взяли такси, я повез ее на Ленинские горы – показывать очередной вид, прикидывая, что в наступившей темноте все кошки серы и что в парке мы без помех сможем предаться нашим африканским ласкам.

Осмотру города было посвящено минуты три. Придерживая ее, я повлекся вниз по крутой тропке, и на смутно освещенной луной и далекими фонарями полянке – относительно горизонтальной, – отступив в тень кустов, я обнял ее, и ответом мне были столь нежные и сладкие нежности, каковым я до тех пор никогда не подвергался и каковые вообще в дефиците в наше торопливое и подмороженное время. Я расстегнул ее кофточку, ласкал прелестную маленькую грудь с довольно крупными и очень твердыми, тугой резины, сосками, и она изгибала свое узкое хрупкое тело, будто танцуя танец. В свою очередь она расстегнула мою рубаху, лизала мою кожу жарким языком, а бедра ее ходили взад-вперед.

Здесь было так укромно, все так располагало к немедленной близости, вот только как на грех меня держало в плену одно обстоятельство – я только что закончил курс бицилина, лечась от триппера, который подхватил у кого-то из девиц в той же Метелице. Наверное, я уже не мог бы заразить ее, но провокации еще не было, к тому ж – я дал подписку, которую взял у меня мрачный доктор с бородой Вельзевула и в очень сильных очках, отчего его еврейские очи за толстыми линзами выглядели просто чудовищно. Помнится, среди команд убери кожу, покажи головку, жми от корня, он сердито приговаривал ты же студент, тебе головой, а не х… работать надо, но после осмотра виновницы задумчиво заметил: что ж, я тебя понимаю…

Я ощупал и огладил ее всю, испещрил ее черную кожу тысячью поцелуев, вжимал в себя, сдавливая обеими руками ее попку под расстегнутыми брючками, пах горел, а член готов был выскочить из ширинки, как кобель из будки, но запрет, наложенный доктором, был еще сильнее желания, и, когда мы карабкались тою же тропинкой вверх, она, быть может, обдумывала загадку славянской души, ей чудилось, что нет ничего прекраснее, чем эта русская нежность и таинственная половая деликатность, хотя сигнал к отступлению подала сама, сказала, что ее леди могут рассердиться, если им что-нибудь понадобится, а ее нет.

Объятия, поцелуи, ласки – все повторилось на заднем сиденье такси, хоть я, не глядя, чувствовал, сколь это раздражает водителя. Страстно обнимала она меня и на ступеньках Украины, забирала своим пышущим ртом мои губы, прихватывая, кажется, щеки, но уж здесь-то не нужны были медиумические способности, чтоб знать, как пристально следят за нами десятки топтунов и наблюдателей, которых всегда пруд пруди у интуристовских гостиниц.

Я пытался отклонить ее непомерные нежности, но, быть может, она и это принимала за застенчивость, потому что была впервые в Москве и, конечно же, не представляла наших порядков. Она попросила у меня адрес, и я, злясь на советскую власть и на себя, объяснил ей, что для меня опасно получать ее письма – даже корреспонденция отца, исключительно научная, должна была идти строго через его кафедру. Тогда она спросила: ну а если ты приедешь в Лондон – ты позвонишь? И протянула визитную карточку. Что мне было ответить?

То и дело прикладывая пальцы к губам, а потом протягивая руку ко мне, отпечатывая на моем лице многие воздушные поцелуи, пятясь, она вошла наконец в гостиничный вход, и створки вращающихся дверей поглотили ее. Я повторил ее последнюю фразу: ай’л ваит е лэттер… И карточку ее долго хранил. Ее звали Элизабет Смит. Я так ей и не написал. И не только потому, что письма без обратного адреса просто не уходили из страны, а письма с обратным адресом равносильны были самодоносу. Дело не только в этом. В сущности, мне было нечего написать этой черной девочке, с которой – я твердо знал это – мне никогда не придется свидеться. Что было написать: что от триппера я уже вылечился; что по-прежнему желаю ее и помню ее поцелуи; что я вонт ту спенд май лав виз э герл лайк ю, но что я живу в стране, где люди не выбирают свои маршруты, и даже внутри границ направление их движения сплошь и рядом намечают другие; и что мне никогда не попасть в Лондон, потому что я не в коум-соу-моул, а также потому, что не бываю в Мавзолее.

Николай Климонтович

При всей вольности тогдашних нравов университетских общежитий, и зная мужскую молву о легендарной сексуальной свободе жительниц Скандинавского полуострова – золотое доспидовое время, но это вырвалось к слову, – я был удивлен все же скорости этого контакта, ведь знакомы мы до того не были и пяти минут. По-видимому, все дело было в моем шарме; это бесхитростное соображение и нетребовательный жар мимолетного соединения, ее половая предупредительность без этого нашего самоуничижения или гордыни, так – добродушное гостеприимство плоти, – все вместе не позволило мне тут же оценить – что именно со мной произошло. Лишь допивая коньяк, я спохватился, что ступил-таки на заветную дорогу, но сколь ни понуждал себя – ничего необыкновенного в случившемся не находил. Не знаю, может быть, всякий, страстно мечтая попасть туда, куда ведет, как кажется, опасный, крутой и прекрасный путь, и слишком долго предвкушая миг, когда заветная дверь скрипнет и приоткроется, пожинает разочарование, – предвкушение всегда слаще свершения; или для натуры импульсивной слишком долгая подготовка всегда чревата лишь рутиной; к тому ж тот факт, что сошлись мы так по-свойски, что она живет в общежитии точно так же, как многие мои знакомые из Финляндии, пишет диссертацию по Шукшину и говорит по-русски почти без ошибок, тоже расхолодил меня и ввел в заблуждение, ведь и Финляндия, и общежитие были, как ни крути, когда-то частями моей империи; так или иначе – в тот первый вечер я был почти разочарован, и ничто меня не толкнуло, ничто не подсказало, что самые роковые пути имеют свойство открываться самым будничным образом, заманивая исподволь – так втягиваются в ремесло и в преступление, в любовь или в болезнь, о которой потом никто не заключит – излечима ли, и которая в лучшем случае закончится не смертью, но ее репетицией…

Мы стали видеться время от времени. Конечно, мне льстило, что наконец-то у меня – своя иностранка, как и было положено в богемном кругу, где я тогда отирался…

По мере того как встречи наши делались все более обязательными, я кое-что выяснял о ней и понял наконец, к немалому удивлению, что у нее никого нет – ни жениха в Хельсинки, ни любовника в финляндском посольстве, но что больше всего поражало воображение, так это то, что, по всей вероятности, молодые женщины на Западе точно так, как и в нашей простецкой стране, не прочь выйти замуж. Во мне стала зреть смутная мысль – не сознательный план, не более или менее отчетливая перспектива, но некий светящийся образ, зреть с той нежной медлительностью, с какой зреют только самые баснословные идеи, набухая подспудно, а вовсе не приходя во сне, как любят обманывать шарлатаны доверчивую публику, – идеи, которым суждено перевернуть жизнь человека, а иногда и всего человечества, – короче говоря, мне пришло в голову, что жениться на ней – мог я, но этого не надо было говорить вслух, чтобы не сглазить. Если б это произошло – надо ли пояснять, что могло бы случиться: мы с ней садимся в поезд под названием «Толстой», как в кино, пересекаем границу, а там уж Бог ведает, что стряслось бы – удар, взрыв, озарение, и я оказался бы в западном потустороннем мире, о котором мы все знали так же много легенд, как о рае и аде, но которые при всем желании не подлежали проверке в этой нашей грешной жизни.

Я легкомысленно верил, что с ее помощью удалось бы преодолеть все политико-бюрократические запреты и преграды – получалось же это у некоторых, неизвестно, правда, какой ценой, – раз уж она так склонна к замужеству, и дело оставалось за малым – убедить ее, что замуж она хочет именно за меня. Сделать я мог это только одним способом – убедив самого себя, что не могу без нее жить, это не всегда просто, но в данном случае все сходилось как раз наилучшим образом – одно к одному.

Здесь важно, что при всей ограниченности средств – по западным меркам, конечно, – она чувствовала себя, как в те годы и любая иностранка в Москве, более или менее – феей, ведь она располагала знанием высшего порядка, какого у всех нас, как персонажей смертных, быть не могло, возможностью общения с иными силами и иными мирами – скажем, способностью проникновения в западные посольства, за что любого на месте поразил бы гром, связью с заграницей по международному телефону, за что неосторожного тоже могли покарать нездешние силы, наконец, обладая волшебными вполне бумажного вида конвертируемыми финскими марками, которые мне и держать-то в руках в темноте было опасно, она могла войти в валютный магазин или валютный бар, непринужденно, как я в аптеку. По-видимому, на каком-то этапе отношений каждой даме свойственно стремиться быть для любовника волшебницей, щедро и лукаво приподнося свои дары, – вот только в век тотальной демистификации секса для этого все меньше возможностей, – каково ж было обрести фееричность для такой простоватой финской девушки, причем очень дешево, всего как приложение к советской въездной визе. Здесь есть, конечно, тонкость, феи помогают лишь сказочным героям, пусть и дуракам, но как раз в те годы этот вопрос для меня не стоял на повестке дня; был молодым непечатающимся писателем, что в российском климате и пространстве являлось испытанным эвфемизмом героичности, тем более ей внятным, что была она литературоведом-русистом. И еще одно: часто ночуя у нее в общежитии, посещая вечеринки, что устраивала ее землячка и коллега, рыжая жердь с лицом реликтового пресмыкающегося, – на этом фоне моя подруга была верхом женского совершенства, – я подвергался известному риску, не только нарушая довольно строгий режим, но нарушая его путем контакта с иностранкой, и эти два порознь простительных греха, перемножившись, и впрямь могли привести к неприятностям, скажем – меня могли запросто вышибить из редакции журнальчика, где я тогда подвизался, – и подчас я ненароком понижал голос, ища глазами неведомые микрофоны, – и это тоже бесспорно работало на мой романтический имидж, коли ради возлюбленной я иду на постоянный риск. Все делало наши ночи только страстнее.

С другой стороны, и я сам, поначалу ничего особенного в ней не обнаружив, мало-помалу стал искренним образом убеждаться, что эта обыкновенная девушка, выпивоха и хохотушка, правда, весьма прилежная стажерка, все множившая карточки с наблюдениями над языком и стилем своего деревенского объекта, скрывает в себе и впрямь что-то необычное. Роль здесь играли прежде другого мелочи: ее акцент, и нежданная наивность в некоторых советских очевидных реалиях, и мелкие вещицы, до тех пор невиданные мною, и приемы макияжа, и вовсе уж диковинные тампексы, которые в случае крайней нужды можно вытащить изнутри, потянув за веревочку. Конечно, именно пустяки волнуют влюбленного – даже если его избранница простая смертная, но тут было другое, ведь я имел дело… с потусторонним. Теперь всякий раз, когда она открывала мне навстречу свое щедрое лоно, я испытывал немалый трепет не столько эротического, сколько мистического порядка, как если бы, веруя, приближался к Иерусалимскому храму. Только любящий экстатически воспринимает женщину, как если бы именно из ее чрева он появился на свет Божий; я же, проникая в нее, лишь предчувствовал, что могу таким способом нащупать путь – в неведомое и запредельное, не назад – вперед; что ж тут странного – ведь чем дальше, тем вернее слияние с ней сулило не проникновение лишь обратно в лоно, но попадание прямо – в мир иной… Прошло месяца два, о браке не было ни слова, но теперь всякое утро, если я не ночевал у нее, я получал телефонный звонок, а через три дня на четвертый – какое-нибудь свидетельство ее внимания, какие по тому времени могли вывалиться только из феиного рукава: скажем, посмертный двухтомник Шукшина, мне, в общем-то, ненужный, но купленный за валюту в ихнем волшебном магазине, или великолепный альбом Миро, – о Миро я и не слыхал прежде, – вывезенный не иначе как из книжного «Стокмана», что возле хельсинкского вокзала, – впрочем, о существовании такого заведения я узнал лишь много лет спустя.

Самые трогательные вечера мы наладились проводить в дальнем углу кафе «Националь», которое в разное время сыграло важную роль в жизни определенной части московских обитателей разных поколений – и в моей когда-то. Ни она, ни я богаты не были, но ведь и «Националь» в те годы был дешев, червонец – ужин на двоих, на двадцать же рублей можно было наесться икрой под шампанское. Но для проникновения внутрь кафе, если на улице стояла очередь у дверей, а стояла она всегда, даже по понедельникам, приходилось применять особую тактику: подружка моя отправлялась через гостиничный вход с финляндским паспортом наперевес, объясняла швейцару, что она – переводчица, ведь гостиничной карточки и у нее не было, сквозила по второму этажу мимо ресторанного зала с балалаечниками и валютного бара, спускалась по другой лестнице в холл, а там уж обрабатывала другого привратника – но не с улицы, а изнутри; наконец дверь приоткрывалась, в узкую щель, под его плечом, на котором некогда красовались погоны, смененные ныне на золотые лампасы на штанах, я просачивался внутрь меж пронырливых проституток и бодрых молодых людей, у которых, увы, не было волшебной помощницы, а уж найти место в зале можно было всегда – в кафе осуществлялась негласная фильтрация клиентов, хоть свободных мест было достаточно и по субботам, но посторонний, не ведающий здешних порядков, мог очутиться в «Национале» только чудом.

Счастливое совместное преодоление препятствий сближает больше, чем еда, какой нам всегда не хватало в общежитии, чем армянский коньяк, который мы, смакуя, отглатывали, глядя в глаза друг другу. И может быть, именно такие минуты и оседают накрепко в памяти, тогда как все остальное – лишь приблизительная реконструкция…

Впрочем, эта вечерняя идиллия всегда омрачалась, делалась хрупкой, едва мы вспоминали, что не знаем, сможем ли быть вместе этой ночью. После одиннадцати вечера ее зона «В» особенно тщательно охранялась, привратники, как ни странно, были неподкупны, но кое-кто, узнавая нас, ленился спрашивать у меня пропуск, принимая за постояльца, а иногда удавалось попасть к ней в постель черной лестницей, ведущей из подвала, куда по неряшливости забыли запереть дверь; хуже всего бывало как раз в конце недели, когда на вахту заступали члены оперативного студенческого отряда, комсомольские ломоносовы, со сладострастием бросающиеся на жертву стаей. Неумолимы они были, как сам железный Феликс, благо лишь считались добровольными помощниками милиции, являясь на деле, конечно же, подручными КГБ. Их-то приходилось избегать пуще всего, ведь по молодому неутоленному рвению они могли нас выследить и установить за ее комнатой особое наблюдение, – и было в этой неопределенности тоже что-то сладкое – от прощания, и все придавало нашей нежности щемящий привкус неверности и разлуки.

Окончание следует…

Николай Климонтович

Не могу, сказала мисс,

у меня теперь люис,

ну а попросту – сифон,

запишите телефон;

экспозиции в две трети; короткому резкому удару прямой правой, в который требуется до предела вложить свой вес; а также тому, что каждый из нас – даже вполне далекий от гениальности – может много больше, чем его приучили думать банальные обстоятельства и поганое воспитание; однажды мы с ним поспорили на две бутылки коньяка, что за десять дней я напишу десятилистовую повесть, в день по листу, и я выиграл это пари, вы понимаете – чего мне это стоило, но коньяк он мне так и не поставил, обронил только, прочтя с целью проверки: что ж, проскакивают чистые ноты, как если бы баритона за пьянку списали в оперетту…

Короче, я был рад его видеть. Здесь надо бы набросать портретик О.О. Внешность его была вычурна, как и характер: длинные черные волосы и спутанная борода, в которой прятался маленький быстрый беззубый рот, – где взять деньги на врача, вопил он бывало перед зеркалом, хоть швырял в ресторанах сотнями, просто до обморока боялся стоматологов, попугаисто-капустный наряд – многочисленные шмотки одна на другой, маечка, фуфаечка, рубашечка, курточка, все разноцветное, желто-красно-зеленое, на голове панама, имитирующая тирольскую шапочку, которую в ресторанах он не снимал, а надвигал на самые затемненные очки, – похоже, больше всего он боялся, что его могли бы принять за советского гражданина, и впрямь выглядел нездешне, походил на полоумного какого-нибудь шотландца, боцмана, скажем, сухогруза, которого занесла нелегкая в порт пяти морей. Я представил его подруге, он глянул из-под очков, нагло зевнул и, двумя щепотями подергивая вперед шовчики на куртке под ключицами – обратный аналог блатной шикарной манере сбрасывать пиджак назад, чтоб отвороты ложились на плечи, – процедил: Голландия? Финляндия, поправил я, мне было лестно, вся эта хамоватая небрежность должна была маскировать удивление и интерес.

Послушайте, ребятки, перешел он вдруг на шепот, довольно бесцеремонно схватив нас каждого за руки, купите мне в шопе чаю, сигарет и витамины для дочери, есть немного денежек в загашнике, идет? Просительный его тон тоже должен был бы нам польстить – сам О.О. просит нас об услуге. Впрочем, моя финская простушка не знала, кто такой О.О., но вежливо пообещала. И мы выпили коньяка – за международное согласие, за СССР и Финляндию, за встречу, за искусство кино, за Шукшина Васю, с которым О.О., конечно же, был знаком, чем привел в восхищение мою подругу, а потом за все хорошее в подлунном мире, включая Голландию. Пили до закрытия, О.О. предложил ехать к нему – читать стихи, в те годы и не принято было в Москве расходиться из ресторана по домам, обязательно к кому-то ехали, – и мы покатили.

Уже в квартире О.О. оказалось, что мы забыли прихватить с собой выпивку, а у него – кончилась. Надеюсь, ты не заставишь бежать старого хозяина; деньги у тебя есть, полагаю, ведь вышло новое положение – младшие угощают старших… Все, кроме последнего тезиса, показавшегося мне сомнительным, было правильно – бежать по всем правилам должен был я; конечно, мне не хотелось оставлять О.О. с моей девушкой наедине, тем более следовало бежать, не споря, нельзя потакать своим ревнивым движениям души.

Я обернулся минут за десять. Перехватил пол-литру у первого же попавшегося таксиста, благо стоило это тогда – пятерку. Дверь в квартиру была не заперта. О.О. и моя подруга сидели на кухне друг напротив друга, он декламировал ей стихи Бродского, о котором, как выяснилось, она и не слыхала. Нетерпеливым движением он показал ей рукой – мол, возьми в шкафчике рюмки, и, к моему удивлению, она тут же подхватилась, захлопотала, полезла в шкафчик – совсем по-домашнему. Но что еще удивительнее, так это – одна полная и одна початая бутылки коньяка, стоявшие на полочке рядом. Впрочем, О.О. был жадноват…

Мы с ним увиделись уже дня через три, столкнулись в пестрой буфетной ЦДЛ, что-то выпили – и понеслась, как у нас говорят. Часам к восьми вечера мы уже сидели в «Пекине», а часам к десяти были вполпьяна, но еще свободно ориентировались в пространстве, не перешли на автопилот.

Среди грома оркестра, плясок кремплиновых фиксатых баб я соскучился, прикидывая, как бы ловчее мне соскочить в зону «В» к своей подруге, но О.О. пришла идея спереть большой медный поднос с официантского подсобного столика. Я никак не мог отказать ему в соучастии в этом остроумном приключении. Один берет пальто в гардеробе, другой нацеливается, поднос выносим мимо швейцара под полою, но, проделывая все это, мы столкнулись с тем, что поднос оказался чересчур велик в диаметре, и с грехом пополам мы незаметно выволокли-таки его на улицу. Там шел густой и освежающий снег. С подносом надо бы что-то делать. Тут же, у подъезда отеля, я использовал поднос на манер бубна, а О.О. запел из Россини. Впрочем, ветер был довольно резок, снег несло косо и колко, метель не располагала к концерту. Мы остановились в задумчивости. О.О. сказал:

- Ну и сраная оказалась эта твоя финка.

- Почему? – спросил я спокойно.

- Не моется.

- Ты спал с ней?

- Вдул.

Я положил поднос на снег.

- Когда я за водкой бегал?

- Когда?.. А, нет, она мне вчера позвонила, мы поехали в «березу» за чаем, а потом я ее в подъезде поставил раком и засиропил… странно, иностранка, а немытая…

Я ударил его, как он меня учил, – резко правой прямой. Было скользко, он так и покатился по тротуару. Теперь нельзя было дать ему опомниться и встать, иначе у меня осталось бы столько же зубов, сколько было у него, – он был неплохим боксером когда-то и, несмотря на пьянку и разгул, держал себя в приличной форме. Я бросился на него сверху как раз тогда, когда он приподнимался, – в конечном счете мы же не уговаривались: бокс это будет или кетч. В последнем случае у меня было известное преимущество – я был крупнее и тяжелее его. Сцепившись и мутузя друг друга, мы стали кататься под метелью на потеху сутенерам, проституткам и таксистам, толкавшимся перед фасадом. Не знаю – сколько времени мы провели за этим занятием, как вы понимаете, я не смотрел на часы, но очнулся я в «воронке». О.О. страшно матерился и показывал двум задумчивым милиционерам разорванный ворот своего дубленого полушубка.

Впрочем, в околотке он протрезвел, поменял тактику, неразборчиво сказал, что драку начал он сам – при его явной несклонности к игре в благородство, – а потом достал кинематографическое удостоверение и стал уверять дежурного, что это именно он сочинил «Белое солнце пустыни», полагая, очевидно, что ментам это ближе, чем, скажем, «Три тополя на Плющихе». Тем не менее, нас посадили в каталажку – правда, по отдельности, а часов в семь, когда у них менялась смена, выписали квитанции на штраф и отпустили на все четыре стороны.

Мы шли по Горького в молчании, О.О. вдруг сказал:

- Все эти дни что-то такое чувствовал… И вот, пожалуйста, – вчера пошел снег.

Он был животное, я тоже был животное. По-видимому, мы все в большей мере животные. И мне лишь оставалось поучиться у взрослого самца подстерегать и подманивать самку. Впрочем, я всегда избегал пользоваться женщинами приятелей. Не джентльмен лайк. Да и гордость – все равно, что не самому поймать рыбку, а украсть пойманную у товарища. Да и брезгливость – если уж спать на чужих простынях, то лучше не знать, кто спал на них до тебя… Когда ровно в восемь мы сидели за столиком ресторана асимметричной гостиницы «Москва» и нам уже несли пиво, закуску и холодную водку в графинчике, О.О. изрек:

- Знаешь, Коля, до тридцати я тоже гордился, что все женщины дают мне с первого раза. А потом задумался – Боже, с кем я прожил свою жизнь!

Мы выпили, не чокаясь. Его голову клонило к столу. Я разглядывал мозаику на потолке – хорошую сталинскую мозаику, какой не делают теперь нигде в мире, – может, только в Северной Корее. О.О. совсем сморило, я же в те годы мог пить и гулять много суток без сна подряд…

Через полгода я женился, влюбившись в милую девочку и рассудив, что приключения позади, и к двадцати пяти годам я заслужил немного счастья в своей маленькой семье. Она была генеральской дочерью – представляете, как доволен был генерал, – и начинающей художницей, и альбом Миро перекочевал на ее полку. А еще через несколько лет на какой-то выставке я встретил и свою бывшую финскую подругу. Она расплылась и потускнела. Рассказала, что тоже была замужем – за аспирантом из Волгограда, что вывезла его в Хельсинки, но он бросил ее и уехал в Америку. Зачем она снова приехала в Россию, я не стал спрашивать, должно быть, выходить замуж.

Николай Климонтович

Канингхэм весь вспотел. Когда грузчики ушли, он вкатил столик, который был на колесиках, в спальню и установил его между кроватью и окном. Потом принес тяжелое зеркало. Он острожно сняв с него одеяло, вытер пыль с дубовой рамы и с большим трудом установил зеркало на низенький столик так, чтобы в нем отражалась комната до самой двери.

Это было красивое, потемневшее зеркало, казавшееся таинственным. Может, оно действительно было старинным, а может, на него специально нанесли паутину, чтобы верилось, будто в него вот уже несколько веков смотрелись люди в поисках самих себя. Оно было похоже на темную воду в пруду. Все лица, отражавшиеся в нем, казались фантастическими, спокойными и защищенными. Казалось, что от зеркала исходили золотистые и серебристые лучи, говорящие о спокойствии вечности.

Сколько раз Канингхэм и его красивая любовница Агнесса Сэмпсон смотрелись, крепко обнявшись, в это зеркало, которое он считал волшебным! Он вспомнил, как в первый раз увидел себя в зеркале стоящим у кровати в испанском номере отеля, в котором они встречались с любовницей в течение стольких лет сохраняя трогательную верность друг к другу и испытывая все то же наслаждение.

Судьба разрушила их нежную связь. Два года тому назад Агнесса Сэмпсон погибла в автомобильной катастрофе вдали от него, рядом со своим глупым мужем. С тех пор Канингхэм долго жил в полном одиночестве, чувствуя себя потерянным, не способным вернуться к нормальной жизни. Понадобились недели, месяцы, чтобы он снова смог воспринимать окружающий его мир. Но опасные воспоминания не покидали.

Он все чаще и чаще думал об Агнессе, о ее руках, о ее нежной коже, о ее прекрасном теле. Со временем он стал понимать, что значило для него ее присутствие: полное взаимопонимание в любви, удовлетворенное желание, вновь возрождающееся при каждой новой встрече. Он вспоминал и о том, что у Агнессы был хороший аппетит, что она хорошо понимала его финансовые трудности и была трогательно доверчивой, когда дело касалось их сентиментальных проблем. Она все понимала, все любила.

Когда он находился в таком мрачном настроении, то всегда старался за что-нибудь ухватиться, и в мыслях всегда возникало большое зеркало – ужасное или волшебное? – в котором он видел во время их последнего свидания белое обнаженное тело своей любовницы, расслабленной и признательной после любви.

Он без конца думал об этих последних минутах их близости, в которых отразилось столько счастливых лет. И вот тогда ему снова захотелось увидеть это зеркало, свидетеля их любви. Хотя бы для того, чтобы обнаружить в нем следы присутствия Агнессы, ощутить теплоту воспоминаний.

Он приехал в отель, рассказал хозяйке о своем горе, снял испанский номер и провел там в раздумье несколько долгих часов, испытывая при этом печаль и удовлетворение.

Он заказал в номер шампанское, два бокала и попросил горничную разобрать постель. Позже он уговорил хозяйку продать ему зеркало со столиком-подставкой. Она долго колебалась, но, зная хорошо мужские прихоти, уступила зеркало по высокой цене.

…Джо Канингхэм сидел в своей спальне и с напряжением всматривался в зеркало. Вот уже в течение нескольких недель он погружался в это созерцание. Он гнал из головы все мысли и через какое-то время впадал в состояние оцепенения. Тогда в его мозгу рождались картины, которые могут привидеться только во сне.

Первый раз Агнесса Сэмпсон появилась в зеркале в пятницу вечером… Канингхэм читал, лежа в постели. Вдруг раздался сухой щелчок, и по наступившей затем темноте он понял, что перегорела лампочка у изголовья кровати. Он встал в темноте, машинально посмотрел в сторону зеркала и увидел, что оно начало слабо светиться, словно отражая какой-то источник света. Он остановился, сердце его бешенно заколотилось, дыхание стало прерывистым, волосы на голове встали дыбом. Он весь похолодел, поняв, что в его судьбе наступил перелом.

В зеркале появилось лицо Агнессы. Сначало изображение было мутным, а потом оно стало невероятно четким. Он увидел ее словно на экране, и сдержал дыхание, боясь спугнуть это таинственное и леденящее душу изображение, пришедшее из потустороннего мира.

Постепенно стали вырисовываться контуры ее тела, потом ее обнаженное тело стало видно совсем четко, тело Агнессы, которым он наслаждался последний раз перед ее смертью.

Увидев ее такую спокойную и улыбающуюся, сложившую руки на затылке, чтобы распустить волосы, как она всегда это делала, он ощутил прилив нежности, и слезы брызнули у него из глаз.

- Ты, ты! – только и смог вымолвить он.

Агнесса стояла внутри зеркала, совсем у его края. Она развела руки, словно хотела найти в нем брешь, возможность преодолеть невидимое препятствие, разделявшее их. Потом она начала терять терпение и стучать кулаками. Она была взбешена и в то же время трогательна. Она напоминала Канингхэму зверька, посаженного в клетку. Он подошел к Агнессе и стал через стекло ласкать ее и успокаивать, гладя ладонями ее тело, груди, живот, бедра.

Наконец она улыбнулась и сложила губы для поцелуя. Они словно встретились, как обычно, и ее жест был многообещающим. Канингхэм заговорил с ней. Сказал, что после их расставания время словно остановилось для него, что он напрасно старался забыться в работе, что жил, словно в прозрачном шаре, абсолютно беспомощный…

Вдруг лампочка снова зажглась. Очарование исчезло. В зеркале Канингхэм увидел лишь свое отражение, отчаяние выражалось на его лице. И все же он почувствовал некоторое удовлетворение. Он выиграл очко в борьбе с потусторонним миром. Канингхэм ни на минуту не подумал о том, что встреча с нематериальным существом могла явиться результатом его больного воображения. Более того, он был уверен в том, что сможет вызвать изображение Агнессы.

Теперь Агнесса являлась ему регулярно. Он нашел способ вызывать Агнессу, а она, видимо, знала, как прийти к нему. Ей тоже удалось получить в том мире, в котором она жила, возможность встречаться с ним, а это было уже кое-что. Ритуал встреч был одним и тем же. Он стоял по одну сторону зеркала, она – по другую. Они пытались соединиться друг с другом, разговаривали жестами, находя в этом даже физическое наслаждение, хотя и не полное.

Однажды ночью, поведя себя особенно провоцирующим образом, Агнесса протянула к нему руки и произнесла слова, которые пересекли границу между двумя мирами, дойдя до его слуха:

- Иди ко мне, – сказала она, – сама я не могу этого сделать. – Иди… не теряй времени…

Он почувствовал головокружение и уже не мог сопротивляться притягательной силе Агнессы в зеркале. Его желание, возраставшее по мере того, как она принимала по другую сторону зеркала все более и более возбуждающие позы, однако, не помутило его разум. Он говорил себе, что было опасно пытаться встретиться с ней в мире, где все было покрыто тайной, из которого не было возврата.

Изображение Агессы заполнило все зеркало. Она легла, показав ему крупным планом раздвинутые ноги. Темная дыра между ними разрасталась по мере того, как изображение приближалось к лицу Канингхэма, гипнотизируя его. Оно стало похожим на вход в грот, в котором виднелась открытая пасть чудовища, зовущего его к себе. Ему захотелось броситься в него и затеряться там. Он никогда не предполагал, что его любовница была столь соблазнительной. Ему не хотелось верить, что это она сама провоцировала его с такой силой и требовательность. Но он чувствовал, что огромная любовь, со всеми ее соблазнами, заставляла его сделать шаг вперед.

Канингхэм услышал шум морского прибоя, заполнившего всю комнату, услышал, как волны разбивались о скалы, и этот шум отдавался у него в висках. Вдруг внутри этого огромного розового отверстия, ставшего похожим на раскрытую ракушку, он увидел свою обнаженную любовницу, бежавшую ему навстречу с протянутыми руками. Потом она опять легла на спину и с абсолютным бесстыдством раздвинула ноги, предлагая себя. И это появление ее внутри самой себя повторялось бесчисленное множество раз. Тогда Канингхэм с большим трудом встал, словно вдруг сильно опьянел. Он ощупал зеркало ладонями, сначала по раме, и не удивился, почувствовав, что рука его оказалась в пустоте. И тогда он шагнул вперед, в тень грота, ища ту, которая мгновение тому назад бежала ему навстречу.

Он тихо позвал ее, но лишь натолкнулся на какое-то препятствие и оказался в проходе, в конце которого была дверь. Он разбежался и изо всех сил, словно помешанный, надавил на нее плечом, пытаясь взломать.

…Канингхэм упал с четвертого этажа прямо на тротуар и разбился насмерть.

Томас Овен. Перевод с французского В. Сержантова

Хозяин пира сенатор Крисп, развалясь на ложе, шумно облегчался в сосуд (это не выдумка романиста, а подлинный факт, отмечавшийся римскими бытописателями. Представители избалованной знати позволяли себе ради комфорта пользоваться такими сосудами на глазах у всех участников пира – прим. ред.).

Его рука протянулась вверх и нежно поглаживала ягодицы девушки, склоненной над хозяином. Через минуту, отстранив сосуд, она плавно и бесшумно исчезла. Люций Крисп направил задумчивый взгляд в сторону гостей.

Их насчитывалось добрых три десятка, включая нескольких женщин, приглашенных по настоянию его жены Клодии. Хозяин пира не смог сдержать самодовольной ухмылки: все они происходили из старейших и благороднейших семей, все пришли в дом сенатора, который начал жизнь ничтожным крестьянином, а сегодня запросто водит дружбу с потомками аристократов, правивших здесь с первых дней Рима.

Правда, не все, кого он ждал, пришли. Крисп невыносимо страдал от мысли, что они не считают его «своим». Ну так что же? Его вино превосходно. Его рабы – и мужчины и женщины – прекрасны. Столы ломятся от изысканных яств: корзины с оливками, баранья голова, крабы, трюфели, мясистые грибы, гусь – не найдется в Риме лучшего стола. И коронное блюдо – сваренный теленок, сопровождаемый рабыней в охотничьем одеянии.

Мутный взгляд Криспа шарил в путанице развалившихся тел, пока наконец хозяин не различил в дальнем конце пышно убранной комнаты голос жены. Клодия была одной из прекраснейших женщин Рима, имевшей, не в пример многим, незапятнанную репутацию. Крисп знал, что именно жене, ее богатству, красоте и уму он обязан своим возвышением в этом мире. Но почему он должен быть ей вечно признательным? Состояние теперь принадлежит ему, а что касается ее чувств… Он считал, что в последнее время жена очень холодна к нему.

- Ну, Люций, рискую показаться несдержанным, но признаюсь: никогда не видел лучшего пиршества.

Сердце Криспа затрепетало, лицо вспыхнуло от удовольствия. Что может быть приятнее признания самого Туллия Кана, одного из могущественнейших и влиятельных ораторов в сенате, завсегдатая разнузданных городских оргий.

- Ха! Тебе понравился обед? Подожди, ты еще увидишь моих плясуний. Это чистокровные дочери варваров из испанской провинции. (Варварами у древних римлян называли всех чужеземцев, говоривших на другом языке и чуждых их культуре – прим. ред.)

Глаза Туллия Кана вспыхнули в сладострастном предвкушении. Он протянул пухлую руку к ближайшему столу и схватил несколько маслин.

- Нет ничего лучше кусочка варварской плоти,- пропыхтел он, подмигивая собеседникам.

Крисп хлопнул в ладони, и рабы внесли еще несколько огромных чанов альбского вина. Повсюду в зале вновь и вновь наполнялись кубки.

- Ну а теперь – дикарки,- шепнул Крисп Туллию Кану.

Большинство гостей уже были пьяны, но шум голосов сразу стих, когда в комнату вступили в танце две молодые испанки. Они были совершенно обнажены. Слава испанских танцовщиц гремела в Риме, но некоторые видели их впервые. Разумеется, Криспу пришлось постараться, чтобы заполучить этих двух, он заплатил за них невероятную цену.

Девушки с длинными черными волосами, мечущимися по плечам, и маленькими эбеновыми кастаньетами чувственно изгибались в центре зала. Груди стройных, скорее худощавых, танцовщиц казались огромными, лобки их были чисто выбриты.

Хозяин пира невольно высунул язык. За спиной он слышал тяжелое сопение Туллия Кана.

Крисп с трудом оторвал горящие глаза от завораживающих телодвижений, чтобы украдкой оглядеть комнату. Он был удовлетворен: о нем будет говорить весь аристократический Рим. И никто, кроме разве Катона Младшего, его не осудит.

Танец становился все более сладострастным. Испанки кружились в бешеном ритме, их бедра задевали столы с едой. Лица гостей пылали от вина и вожделения, тела ерзали на роскошных ложах. Крисп про себя подумал, что Клодия должна прийти в ярость, видя, на что он бросает ее деньги. Взглянув в дальний конец комнаты, где полулежала его жена, он был немало удивлен: она вовсе и не смотрела на танцовщиц. Ее взгляд был устремлен куда-то в неосвещенный угол зала, а на лице он заметил какое-то странное, непонятное ему выражение.

Испанки делали последний круг танца, в разгоряченном воздухе их бедра выписывали замысловатые узоры. Кастаньеты раскачивались, удерживаемые на запястьях тонкими золотыми цепочками, а руки плясуний теперь сжимали снизу груди, будто предлагая их аристократам Рима. Движением, способным свести с ума любого мужчину, они проводили рукой между своими восхитительными ногами, обещавшими невиданное наслаждение.

Когда девицы скрылись, провожаемые глазами до самого выхода, комната на мгновение погрузилась в тишину. Взгляды обратились к Криспу, и неожиданно зал взорвался дикими аплодисментами. Туллий Кан наклонился и прошептал:

- Дай мне на ночь хоть одну из твоих прелестниц, и я прославлю тебя как самого гостеприимного хозяина империи, а в придачу достанется моя поддержка в сенате.

- Принято! – шепнул в ответ Крисп.

Некоторое время они сидели самодовольно пересмеиваясь, но тут Крисп ощутил горячие позывы в области паха.

- Извини меня, – сказал он и огляделся в поисках рабыни-египтянки.

Она стояла, направив задумчивый взгляд в сторону дверей. Ей плохо давалась роль покорной и услужливой рабыни. Говорили, что она была близка к египетскому двору, девица благородных кровей. Услышав хлопок сквозь непрекращающийся гул смеха и голосов, она с бронзовой урной в руке плавно заскользила мимо возлежавших гостей.

- Это прелесть иного сорта, – оживился Туллий. – Робкий зверек. А какова она с мужчиной?

- Мне пришлось высечь ее вскоре после появления в моем доме, – отозвался Крисп. – Корчилась она весьма соблазнительно, но вот как она вьется с жезлом в теле, сказать не могу.

- Что?! – с трудом сдерживаясь, проревел Туллий. – Ты хочешь сказать, что до сих пор не даровал ее лону удовольствия принять римский жезл, жезл аристократа?

У Криспа благодарно забилось сердце – его назвали аристократом.

Продолжение следует…

Маркус ван Геллер

- Ничего не увидишь под этой столой (длинное без рукавов и воротника платье римлянок – прим. ред.), – сказал Туллий. – Тебе, Люций, следует одеть ее в тунику.

Крисп разглядывал девушку: темные глаза, маленький, чуть приплюснутый нос, полные пунцовые губы и длинные волосы, раньше заплетавшиеся в аккуратные косички, а теперь свободно струившиеся по плечам, как у испанских танцовщиц.

- Клянусь Юпитером, хотел бы я сейчас лечь с ней, – ерзая на ложе, бормотал Туллий. – Почему бы тебе не раздеть ее, Люций? Давай же посмотрим, какова твоя новая рабыня!

Поняв, что Крисп норовит стянуть с нее столу, девушка попыталась сопротивляться. Но она была целиком в его власти. Бессмысленно взывать к правосудию. Разум заставлял ее проявлять тупую покорность. Ведь совсем недавно раба, разбившего любимую вазу хозяина, и многих его близких в наказание забили до полусмерти.

Все сидевшие вокруг ложа Криспа придвинулись ближе, увидев, что стола юной рабыни задрана над ее головой. Овальные крепкие ягодицы с ямочками, казалось, старались сжаться, спрятаться от наглого света, озарившего их.

Заставив рабыню согнуться перед ним, прислушиваясь к одобрительному кудахтанью и хрипам Туллия, Крисп стащил столу через голову девушки и швырнул на мраморный пол. Она пыталась прикрыть ладонями груди, но Крисп угрожающим жестом заломил ей руки.

- Сладкая маленькая милашка, – присвистнул Туллий. – Она, видать, очень старалась спрятать от тебя все это.

Крисп ощутил легкое раздражение. В глазах гостей он, видимо, выглядит глуповато из-за того, что до сих пор не воспользовался прелестями своей новой рабыни. Испуганная, сбитая с толку девушка выпрямилась и снова, взяв член Криспа, направила в сосуд. Крисп почувствовал, как напрягся член от ее прикосновения. У него горело лицо и тяжело билось сердце.

- Если ты не всадишь ей немедленно, вместо того чтобы стараться наполнить эту кастрюлю, я попрошу предоставить это… – захрипел Туллий.

Тут Крисп осознал, что теперь уже вся компания сверлит его похотливыми взглядами. Среди женщин он видел и Клодию, равнодушно разглядывающую его.

- Давай возьми, возьми ее, – подгонял Туллий. – Покажи пример своим гостям. Гостеприимство требует от тебя начать, а потом предложить и остальным.

Вокруг раздавались крики:

- Давай, Люций, давай сам и передай другим.

От вожделения Крисп покрылся потом. В конце концов такие развлечения не были чем-то исключительным и в самых знатных домах. Никто не скажет, что он хоть на йоту отошел от правил гостеприимства…

Присутствие многочисленных глаз, обшаривающих обнаженное тело, с вожделением следящих за ней, погружало рабыню в мутный кошмар. Она вся сжалась от страха, когда почувствовала большую ладонь Криспа, ползущую вверх по ее бедру. От этих прикосновений она почти лишилась чувств.

Все вокруг шумело, раздавались грубые голоса. Но вот жирный свиноподобный человек покинул ложе, и Крисп под похотливо-одобрительные возгласы гостей потянул ее на освободившееся место.

Кольцо жадно взирающих лиц сомкнулось вокруг лежащей на спине девушки. Крисп мял ее груди, лизал соски, тискал округлую плоть ягодиц. Дрожащие руки бегали по всему ее телу. Она целиком растворилась в ужасе, погрузилась в пучины ада. В груди все сжалось, когда твердая плоть Криспа опалила ее нутро. Он силой держал ноги рабыни широко раздвинутыми, представляя изумленным глазам раскрытое лоно… Устремляясь в нее, он сжимал слабые теплые плечи и, как пиявка, впивался в губы. Силился разжать их, кусал, пропихивал язык в рот. Его руки до костей сжимали ляжки. Внезапно до Криспа донесся голос Туллия:

- О-о-о! Какая трепка, какой восторг!

Насытившись смуглым телом египтянки, Крисп предложил ее для удовольствия прочим участникам застолья. Других рабынь тоже разобрали, и началась всеобщая вакханалия!

Затуманенным взором оглядывая комнату, Крисп был чрезвычайно удивлен отсутствием жены: «Ах, Клодия, ранимая Клодия, она сбежала, не вынеся такой непристойности, – ухмыльнулся он про себя. – Ну что ж, репутация добродетельной жены мужу только льстит».

Крисп оправил тогу и сунул ноги в сандалии. Он чувствовал себя весьма утомленным. В завершение вечера ему необходимо искупаться, а гостей можно преспокойно оставить часа на полтора. Он вышел за дверь в портик и вдохнул прохладный воздух. В сумраке ночи впереди угадывались сады и бани. Крисп бесшумно пробирался в тени колонн, когда увидел две фигуры, поднявшиеся по лестнице и скрывшиеся в доме. Пораженный, он застыл на мгновение. То были Клодия и Спартак, его раб.

Продолжение следует…

Клодия, не сводившая с него глаз, тихо промолвила:

- Я устала от всего этого. Я иду купаться. Ты будешь охранять меня у дверей бани.

Ее провожали сочувственными взглядами. Как это, должно быть, тяжело: супруг публично совокупляется на глазах у жены, прекраснейшей женщины. Просто чудо, что она до сих пор не развелась или не завела любовника.

Спартак бесшумно следовал за Клодией. Не было ничего необычного в том, что хозяйка велела сопровождать ее. Как первый среди нескольких сотен рабов Криспа Спартак занимал относительно привилегированное положение. Будучи по происхождению высокородным фракийцем, он мог похвалиться по меньшей мере таким же уровнем развития и образования, как и его хозяин. Не зря Клодия выделила его, и фактически он стал ее личным телохранителем.

Подумав о Криспе, Спартак сжал губы. Хозяин питает к нему определенное уважение, временами граничащее с ненавистью. Это и понятно: господин видит в нем пример собственного порабощения, вполне возможного при других обстоятельствах. Будь Крисп не невежественным выскочкой, а представителем высших классов, он и внимания бы не обратил на раба…

- Жди здесь.

С этими словами Клодия скрылась в гардеробной. Спартак огляделся. Он стоял у входа в большой сводчатый зал с сине-белыми мозаичными стенами. Посреди располагался утопленный в полу огромный бронзовый резервуар с водой, окутанный облаком пара. Неожиданно появившаяся хозяйка, не глядя на него, пробежала по мраморному полу и спустилась в теплую воду бассейна. Спартак был ошеломлен: Клодия была абсолютно голой!

Невиданно! Римская патрицианка разделась перед мужчиной, перед рабом! Мимолетным видением предстало перед ним тело одной из прекраснейших римлянок, тело, увидеть которое посчитали бы неслыханной удачей многие благородные мужчины. Неприступная добродетель в красивой женщине всегда подстегивает вожделение к ней.

Как же она осмелилась проявить подобную нескромность? Было похоже, что Клодия намеренно обнажилась перед ним. Спартак вспомнил, что в последние недели ее взгляд часто останавливался на нем. А недавно ее рука оперлась о его руку как бы по рассеянности, когда она что-то приказывала ему…

- Спартак, простыня и моя одежда в гардеробной.

Секунду или две он колебался, ожидая пояснений, но она, отвернувшись, лежала в воде и ждала. Вещи были разбросаны на деревянной скамье. На лице его выступил румянец, когда глаза перебегали от ее столы к нижней тунике, ленте, что сжимала эти великолепные груди, повязке, обнимающей целомудренные бедра. Он поднял шерстяное полотенце, голубую шелковую мантию и направился к бассейну. Казалось, она не замечает его. Спартак ждал, а Клодия плескалась. Полулежа в воде, она наконец обратила взгляд в его сторону. Ее карие глаза сверкали необычным огнем.

- Спартак, ты ненавидишь своего хозяина,- сказала она. Ее голос снова был тверд.

Спартак ничего не ответил.

- Твое молчание выдает тебя. Он тоже тебя ненавидит.

Она запнулась. Спартак по-прежнему молчал.

- Сегодня он наконец-то решился нанести удар. Он собирается избавиться от тебя, продать на невольничьем рынке. Но я не позволю.

- Моя госпожа добра, – тихо произнес Спартак.

- Нет, не добра, – ответила она. – Просто потакаю своим прихотям.

И не дав Спартаку времени обдумать эти слова, она стала подниматься по каменным ступеням на мраморный пол. Он глядел не в силах оторвать глаз. Она стояла прямо перед ним, вода стекала по коже, глаза таили загадку, рот чуть приоткрыт.

- Оботри меня, – спокойно сказала она. – Ты что, забылся?

Нагнувшись к женщине, Спартак затрепетал всем телом. Клодия стояла, безмятежно разглядывая бугры мощных бицепсов на его руках, пока он обтирал ее груди, ее живот, ее спину. Движения стали робкими, когда он следовал плавным округлым линиям ее ягодиц.

- Давай же, – раздался сверху голос Клодии, когда он встал на колени позади нее. Ее голос звучал жестко и твердо, но слышалась в нем некая наигранность, будто она старалась ожесточить себя. Неожиданно он осознал, что и она трепещет. Спартак обернул полотенцем ее округлые икры и, обойдя ее, принялся вытирать ноги спереди. Он сильнее почувствовал ее дрожь.

Вращая пятками маленьких босых ступней, Клодия раздвинула ноги. Спартак смотрел на нее снизу вверх. Ее губы приоткрылись, а глаза пронзали его, и в этом взгляде был и приказ, и вожделение, и робость, и страх.

- Ну же, – тихо сказала она…

Спартак, держа полотенце обеими руками, продвигался вверх по ее ногам. Изумление уступило место мужской уверенности и силе. Его руки миновали колени, вбирая материей влагу с кожи. Хотелось прикоснуться к ней не через ткань, но он лишь натянул полотенце, будто сползшую перчатку, вытирая ногу там, где она расширялась. И снова он заколебался.

- Ну же!

Продолжение следует…

Спартак медленно поднимался. Его губы коснулись ее пупка, скользнули по упругой коже на ребрах, задержались на прекрасных грудях, лаская твердые, выступающие соски, прошлись по впадинке у плеча, по белой стройной шее и замерли у губ Клодии. Ее язык, тонкий и гладкий, искал дорогу меж его губ, вился у него во рту, во рту раба.

Через мгновение она отстранилась, вся трепеща.

- Дай мне мою мантию, – прошептала она. – Нас не должны здесь увидеть.

Указав ему следовать за ней, Клодия быстро вышла из купальни. Сейчас они пройдут в ее комнату, и она обольстит своего раба. Это не был внезапный порыв. Решение зрело в ней многие недели. Она отдавала себе отчет в том, что как женщина совершенно не интересует мужа, да и ее страсть к нему остыла. Она решила развестись с Криспом.

Но затем в ней неожиданно пробудился интерес к Спартаку. В нем было что-то притягивающее, какая-то особая сила духа. Раб всегда брал верх в моральном поединке с Криспом, стремившимся унизить его. Нет, она останется здесь и будет любоваться Спартаком, его мощными мускулами, спокойным, прекрасным лицом. В ней росло желание коснуться его тела – тела атлета. Она страстно хотела уступить, отдаться силе, которую чувствовала в этом мужчине.

И сейчас ею двигало чисто физическое желание. Неслыханная, преступная страсть к рабу. Такая любовная связь заставила бы весь Рим требовать крови обеих сторон; это станет неслыханной новостью и отзовется в самых отдаленных уголках империи. Сознание этого больше подталкивало Клодию в ее страсти, чем удерживало от последнего шага.

Клодия беззвучно прошла через комнату Криспа в свою собственную. Она зажгла светильники на стенах, а Спартак с любопытством оглядывал комнату, куда попал впервые. Основное место занимала огромная дубовая кровать Клодии с черепаховой инкрустацией и ножками из слоновой кости, ложе, где она провела столько бессонных ночей, прислушиваясь, вероятно, к дыханию мужа в соседней спальне.

Клодия затворила дверь. За время, пока они шли сюда, к Спартаку вернулась осторожность. Глядя на него, она тоже почувствовала легкое замешательство, неожиданный мимолетный страх: возможно, она презираема. Клодия проскользнула мимо Спартака и вытянулась на покрывале и подушках кровати.

- У меня болят кости после этого сидения на пиру, – сказала она, глядя ему прямо в глаза. – Ты должен размять меня.

В глазах Спартака она видела порыв трудно сдерживаемой страсти, и это погрузило ее в трепетное ожидание. Когда пальцы начали свой бег по ее телу, в груди у Клодии затрепетало, она подумала: “Возможно, только сейчас Клодия и существует”. Снова ее налитое белое тело раскрылось перед рабом.

Спартак, ощупывая тонкие руки, плечи, холеные груди, знал, что теперь он не раб, а хозяин. Сильные пальцы массировали крепкий живот, оглаживали изгибы бедер. Когда они проникли меж ее ног, послышался сдавленный вопль – она судорожно перевернулась на живот и зарылась лицом в по-душку. Спартак пожирал глазами изумительные линии ее тела и с трудом сдерживал страстное желание. Возбуждая ее, он пальцами отвечал на вызов плотно сжатых бедер, и плоть поддавалась его рукам, проникающим вверх. Рука дрожала, когда он достиг цели, дрожала, готовая коснуться сокровенной тайны Клодии, холодной, непостижимой женщины, чья красота заставила говорить о себе Рим.

Клодия судорожно вздохнула, тело ее металось на кровати. Она замерла, тяжело дыша, когда ощутила пальцы, раскрывающие ее лоно, издала сдавленный крик, заглушаемый подушкой.

- Спартак… Спартак!

Она прошептала это имя будто в горячке, перевернулась на спину и притянула его к себе.

Глаза были сомкнуты, рот приоткрыт. В своей страсти Клодия казалась ему еще прекраснее, чем прежде.

- Спартак, – вздыхала она, – не мучай меня. Ты – господин.

Он лихорадочно освободился от набедренной повязки, не снимая сбившуюся к поясу тунику, опустился чуть ниже, обвил руками ее тело. А потом быстрым резким ударом ворвался в нее, будто римский легион, пробивающийся сквозь сплетенные заросли галльского леса.

Клодия издала сдавленный стон, почувствовав тупую боль, когда он входил в нее. Казалось, он раздирает ее на части. Он намного, намного превосходил Криспа. Толчками Спартак проникал в нее все глубже и глубже. Ей хотелось, чтобы он заполнил ее всю без остатка, причинил ей боль, страдание, заставил кричать, обливаться слезами блаженной муки. Наконец-то этот человек принадлежит ей, и они одни в этом мире. Весь его разум, все его желания нацелены на страстное насыщение ее тела. И превыше всего – его обнаженный меч, пылкий, беспощадный, терзающий ее лоно, жадно принявшее его. Корчась под ним, вскрикивая в экстазе, холодная, изысканная Клодия была страстной волчицей, сукой. Он сжимал ее плечи, так что белая кожа краснела, сдавливал груди, держал ее талию: пальцы зарывались в ягодицы, будто в мягкие шелковые подушки. Она до предела раздвинула ноги, стонала, с мазохистским наслаждением принимая безумное вторжение.

Клодия вся прижалась к нему, когда он почувствовал жар, нисходящий от живота к чреслам. Она задохнулась, и удушье вылилось в протяжный низкий стон, сменившийся бессвязным лепетом, а сама она вжималась, втискивалась в него животом. Она стонала, и когда поток живительного семени извергся из Спартака, заставив его закричать в немыслимом экстазе. Он жаждал растерзать прекрасное создание, уничтожить в ней все, ему не принадлежащее.

Страсть вскружила голову, затуманила глаза. Но, к его изумлению, Клодия вдруг стала отбиваться от него, царапать ногтями, оставляя тонкие жалящие полосы на руках.

- Бестия, бестия! – кричала она. Слезы неожиданно брызнули из ее глаз, она силилась освободиться.

Он встал с кровати, смущенный и рассерженный, когда услышал позади себя протяжный вздох. В ужасе он обернулся. В дверном проеме, потрясенный и не верящий глазам своим, стоял Люций Крисп.

Продолжение следует…

Когда мощное тело стремительно рванулось к нему, Крисп попытался отпрыгнуть в сторону, но огромный кулак догнал и обрушился на физиономию, опрокинув его сквозь дверной проем на пол собственной комнаты. Мускулистые ноги Спартака мелькнули у его глаз, и Крисп завизжал что было мочи:

- Спасите! Восстание рабов!

Весь пыл Клодии угас, когда она услышала этот крик. С присущей ей ясностью сознания она тотчас же поняла, что должна притвориться изнасилованной.

Какой у нее был выбор? Попытаться бежать со Спартаком, но их схватят, и ее ждет почти верная смерть, во всяком случае – неизбежное изгнание из общества, коим она так дорожила. Нет, у нее не было выбора.

Увидев в дверях ее мужа, Спартак сразу понял игру Клодии. Ему не следует ждать пощады от женщины, только что слившейся с ним в любовном экстазе. Наказание за изнасилование – смерть. Смертью карают даже непокорность во взгляде… Последняя возможность – бежать.

Но было поздно. В коридоре уже появилась жирная голая туша Туллия Кана. Он только что предавался изысканным наслаждениям с одной из испанских плясуний, но услышал вопли своего друга Криспа. Крики о помощи донеслись и до остальных гостей. Спартак был оцеплен со всех сторон, его валили на землю, но он не сдавался. Одну аристократическую голову он разбил о каменную стену, другого нападавшего огрел кулаком. Подоспела еще одна группа гостей, вооруженных мечами. Кто-то побежал звать стражу.

Капкан захлопнулся. Спартак застыл, не отрывая глаз от римлян, сжимавших кольцо.

- Клодия скажет, что я изнасиловал ее, – безжизненно произнес он. – Но это ложь. Она купалась при мне, а потом пригласила заняться любовью. Иначе бы вы слышали ее крики…

Говоря это, Спартак понимал, что лишь усугубляет свою вину. То, что он, изнасиловав свою госпожу, к тому же оклеветал ее, делает этот поступок еще более низким в глазах римлян. Никто и не подумает верить ему.

- Какая подлая ложь!

Голос, дрожащий от возбуждения, принадлежал Клодии. Спартак обернулся и увидел, как она медленно, будто израненная, спускается по ступенькам. Вся она была воплощением оскорбленной добродетели. Он ненавидел ее в этот момент.

- Как можешь ты еще добавлять мерзости к своему бесстыдству?!

Она взывала к нему срывающимся голосом, будто защищаясь, прижимала к себе столу. Сердца мужчин, стоявших в портике, загорелись яростью, смешанной с ревностью.

- Ты, грязный негодяй! – зарычал Крисп. – Смерть от меча или на кресте слишком хороша для тебя. Ты будешь казнен по-другому.

- Он заслужил быть забитым насмерть! Забьем его! – раздавалось со всех сторон.

- Нет, господа, – Крисп, оскалившись, выпятил губы. – Я отдам его Ларцию Приску в школу гладиаторов.

Наконец-то он избавится от этого раба. Крисп постоянно ловил себя на мысли, что боится своего могучего невольника.

Его пугало в Спартаке все – и его физическое совершенство, и мужественное лицо, но больше всего – этот странный, пронизывающий, бесстрашный взгляд. Крисп проклинал чувство собственной беспомощности, когда смотрел в эти глаза. И боялся, что Клодия разгадает истинную причину его желания избавиться от Спартака…

Крисп понизил голос и заговорил тоном, который, как ему казалось, взывает к добропорядочности окружающих его людей:

- Страшный удар, – бормотал он, – и если история эта выйдет наружу, моя жена не вынесет позора. Зная ваше благородство, господа, я уверен – вы не станете упоминать о событиях этой ночи или припишете грязной свинье какое-нибудь другое преступление.

- Вот тебе наше слово, – тихо произнес Туллий Кан.

…Настал день первого выхода Спартака на арену. Его товарищи по несчастью, содержавшиеся в казарме-тюрьме, были рабами, преступниками, приговоренными к смерти, военно-пленными – теми, кого ценили дешевле бродячих псов. Здесь царила атмосфера какого-то бесшабашного траура. Они смирились с судьбой и жили сегодняшним днем. Они знали, что рано или поздно погибнут.

- Сегодня твой первый бой?

Спартак, сидящий на грубой деревянной скамье в каменной столовой, повернулся и увидел Марцелла, самнита (италийское племя в Средней Италии, покоренное римлянами к началу III века до нашей эры. – прим. ред.).

- Да. И твой тоже?

Марцелл кивнул. Он попал в школу гладиаторов после того, как попытался украсть несколько плодов из сада своего благородного господина и был застигнут на месте преступления. Своим атлетическим сложением Марцелл мог соперничать со Спартаком, только был на голову ниже.

На сегодняшнем большом турнире все должны были сражаться парами. По улицам города к арене они шли разделенными на пары. Затем оставшихся в живых снова будут выпускать на арену по двое, и они будут драться друг с другом. Многие не доживут до заката.

На трибунах повсюду заключались пари, делались ставки на известных бойцов. Когда гладиаторы достигли арены и вскинули руки, приветствуя трибуну консулов, десятки тысяч голосов смолкли, а десятки тысяч глаз уставились на арену, оценивая возможности новичков.

Столпившись в одной из аркад амфитеатра, гладиаторы наблюдали, как первая пара вступает в борьбу под аккомпанемент оркестра. Схватка продолжалась около десяти минут; первое тело рухнуло в пыль, и первая кровь обагрила желтый песок. Победитель, бледный и торжествующий, вернулся к своим товарищам. Проигравшего бесцеремонно оттащили к другому выходу.

Время шло, тени сражающихся становились короче. Спартак потерял интерес к этому кровавому спектаклю. Он увидел, что Марцелл победил. Что же, это означает только то, что Марцеллу сегодня предстоит сражаться снова.

Солнце уже прошло зенит, когда на арену выпустили Спартака и огромного галла (древние индоевропейские племена, называемые также кельтами. Покорены римлянами в I веке до нашей эры. – прим. ред), вооруженного сетью и трезубцем. Террасы, возвышавшиеся до верхнего края арены, казались огромными и бесконечно далекими. Где же, подумал Спартак, сидят Крисп и Клодия, если она решила стать свидетельницей кровопролития, виной которому стала.

Спартак был настроен решительно. Он знал, что трезубца можно не бояться. Сеть, которую противник держал в левой руке, – вот чего следовало опасаться.

- Давай же! Убей его! Дави!

Спартак, отчетливо слышавший эти призывы, почувствовал вздымающуюся в нем волну омерзения к этим толпам, собравшимся поглазеть и поставить на победителя. И тут огромный галл бросился на него с трезубцем наперевес. Спартак принял удар на щит.

Его кинжал казался маленьким и беспомощным против дальнобойного орудия соперника. Он пятился, не сводя глаз с мощной руки галла, держащей сеть. Вот она взвилась, готовая накрыть Спартака. Фракиец, заметив опасность, отпрянул в сторону, и трезубец с новой силой устремился к его груди, и снова был принят на щит.

Спартак отступал. Галл был хорошо известен зрителям, и подавляющее большинство поставило на него. Но вот совершенно неожиданно они схватились лицом к лицу. Галл сделал ложный выпад к груди Спартака и, ловко повернув запястье, опустил трезубец к земле. Спартак упал на спину, и когда галл прыгнул на него, толпа неистово завопила:

- Убей! Убей! Убей!

Сенатор Крисп торжествовал у себя на нижней террасе. Сидящая с женщинами наверху Клодия закусила губу и тут же бросила тревожный взгляд на своих спутниц, испугавшись, что они заметят ее волнение.

Продолжение следует…

Маркус ван Геллер

Я расстелила пляжное полотенце, улеглась, раскрыла «Войну и мир». И только начала врубаться, что книга эта написана не по сценарию телефильма о второй мировой войне, который недавно показывали по ящику, как обратила внимание на мерное, глубокое дыхание, доносящееся откуда-то сбоку. Я как бы между прочим повернула голову. Одного взгляда хватило, чтобы диет-кола из моего рта перекочевала на страницу три.

Он отжимался прямо на песке. Такого великолепного загара видеть мне не доводилось. Да и мускулатурой природа его не обидела. Он отжимался уже минут двадцать и не выказывал ни малейших признаков усталости. Руки ходили вверх-вниз, как матрасные пружины. Он даже не вспотел. Насчитав сто отжиманий, я решила, что с таким человеком стоит познакомиться поближе.

«Пожалуйста, Господи, – взмолилась я, перемещаясь по пляжу в соответствующем направлении, – сделай так, чтобы он не был геем».

По мере того как сокращалось разделявшее нас расстояние, он нравился мне все больше. Потрясающий мужчина. Вверх-вниз, вверх-вниз. Моего присутствия он не замечал.

- Ой, извините, пожалуйста, – зачирикала я, когда моя книга приземлилась ему на спину, а кола пролилась на шею.

Он посмотрел на меня и улыбнулся.

- Все нормально. Я как раз собирался остановиться на тысяче.

«Скажи что-нибудь умное, Лиза, – приказала я себе. – Привлеки его внимание».

- Должно быть, вы в отличной форме, – Господи, ну до чего банально.

- Да, похоже на то, – он поднялся, стряхнул песок. – Отжимания способствуют.

В вертикальном положении он смотрелся еще лучше, чем в горизонтальном.

- Я – Лиза, – представилась я. – А как зовут вас?

- Ра, – ответил он.

- Рон?

- Нет, Ра.

- Очень мило. Это прозвище?

- Что?

Я поняла, что пользы от продолжения разговора не будет. Трудно, знаете ли, говорить, когда буквально исходишь слюной по парню, на которого хочется произвести впечатление. А Ра источал невероятный животный магнетизм. Я едва сдерживалась, чтобы не броситься на него прямо в купальнике за восемьдесят пять долларов. А я его так берегла, что даже в нем не купалась.

- Хотите выпить или чего-то еще? – выдохнула я.

- Почему нет?

Мы пошли ко мне.

Да, я все знала. О чем думала в наше-то время, снимая на пляже парня после десятиминутного знакомства, спросите вы? А могла я поступить иначе? Я, как поется в известной песне, все лето не кончала, да и весна была ничем не лучше. Вот и решила, что пора менять общепринятые правила. Поспешила, признаю. Ослепленная сексом, я проигнорировала знаки, предупреждающие об опасности. А они так и лезли мне в глаза с самого начала.

К примеру, во время нашего первого соития. Поверьте мне, тогда я ни на что не жаловалась. Он не испортил того впечатления, что произвел на меня на пляже. Являл собой темперамент, страсть, напор.

- Боже мой, Боже мой! – простонала я.

Он замер.

- Да?

Вот тут мне уже следовало сообразить, что к чему. Женщина обязана прежде всего научиться не терять голову, попадая в постель. К сожалению, оказавшись там, она в первую очередь теряет именно ее.

- Не останавливайся! – выкрикнула я.

Он не остановился.

Три дня спустя я решила, что парень слишком хорош, чтобы потерять его, и предложила ему перенести пожитки ко мне.

Понимаете, если бы я была из тех, кто разделяет любовь и секс, хотя бы дружбу и секс, мы жили бы душа в душу до конца наших дней. Ра буквально светился от счастья. Днем загорал на пляже, ночью ублажал меня. Когда я возвращалась с работы, он уже ждал меня, готовый обслужить в лучшем виде. Подруги, которым я о нем рассказала, кусали локти от зависти. Я решила, что его надо им показать.

Таких ошибок допускать не следует.

Жизненное правило номер четыре: если ты живешь с богом, не води его в пиццерию, чтобы выпить несколько стаканов пива с друзьями.

Ра не возражал. Когда я предложила где-нибудь посидеть ради разнообразия, он тут же согласился.

И мы пошли к Альберто. Встретили там всех, кого только могли: Тома и Терри, Энди, Фелис. Джо Бромли появился вскоре после нас с новой женой. Ее имя я забыла. Когда она увидела Ра, лицо у нее сразу вытянулось: она поняла, что поторопилась связать себя узами брака.

В тот самый момент нам и следовало уйти.

Два месяца я прожила с ним, но только в тот день мне открылась истина.

Ра был на удивление глуп.

Я не говорю психически недоразвит, просто глуп и невежествен. Он не мог поддержать дискуссию о книгах, политике, кинофильмах, даже о спорте. Не знаю, с чего я решила, что все эти междометия в постели и есть разговор. Когда мы находились вдвоем, меня это вполне устраивало, но в компании друзей его убогий лексикон раздражал. Том занимался бодибилдингом и задал Ра несколько вопросов об особенностях его тренировок.

- Я много отжимаюсь, – ответил Ра. А после долгой паузы добавил. – Иногда поднимаю тяжести ногами.

- И это все, что ты делаешь за день? – удивился Том.

- Я в отпуске.

Я услышала об этом впервые.

Энди тут же подхватила тему.

- А какая у тебя работа?

- Я путешествую, – ответил Ра.

- Понятно. Коммивояжер?

- Нет.

- Работаешь в авиакомпании?

- Нет.

На любой вопрос он отвечал невпопад и даже не пытался исправиться. Просто сидел, пил пиво и излучал сексуальность. Наконец я встала, что-то пробормотала, извиняясь перед всеми, и увела Ра.

А по пути решила, что нам придется расстаться, хотя в постели равных ему не было. Поэтому выяснение отношений я наметила на утро.

На следующий день зарядил дождь.

- Пожалуй, сегодня я останусь дома, Лиза, – Ра широко мне улыбнулся. – Отдохну от пляжа.

Я взглянула на него, он во всей красе лежал на кровати, и пришла к выводу, что день отдыха не повредит и мне. Позвонила на работу и сказалась больной. Себя я убедила, что напоследок имею право устроить себе оргию.

Тридцать семь часов спустя дотащилась до ванной и встала под душ. Я уже знала, что сюда Ра за мной не придет. Душ Ра на дух не выносил. Наверное, поэтому я не смогла выгнать его в дождь. Помылась, собрала силу воли в кулак и вернулась в спальню. Он все лежал на кровати и выглядел свежим и отдохнувшим, лучше, чем всегда. Я глубоко вдохнула. Не могла я провести всю жизнь с парнем, который не смотрел ти-ви, не любил рок, не помогал заполнять воскресный кроссворд. «Секс – это не все», – сказала я себе.

- Ра, отпуск закончился, – с ходу заявила я.

- Да нет же, – отмахнулся он. – Ему еще продолжаться и продолжаться.

- Только не в моей компании. Ты забавный парень, Ра, и мне нравишься, но я вижу, что наши отношения зашли в тупик. Думаю, тебе самое время уйти.

Он ответил не сразу, должно быть, прошла целая минута, прежде чем до него дошел смысл сказанного. А когда дошел, мышцы его напряглись, и я вдруг вспомнила, какой же он сильный. А потом подумала, что говорить на такие темы лучше одетыми. Он сощурился, глаза его сверкнули. Я попятилась к двери.

- Разумеется, ты можешь остаться еще на несколько часов, чтобы собрать вещи, – да какие у него были вещи: две футболки, пара джинсов, несколько полотенец.

- Я не могу уйти от тебя, – ответил он. – Я тебя люблю. Ты моя избранница.

- Знаешь, Ра, все это очень романтично, и ты тоже навсегда останешься в моей душе, но…

- Совершенно верно, любимая. Останусь. Мы должны быть вместе. Моя душа будет с тобой. До конца твоей жизни.

Мне не понравилось то, что он сказал, а вот то, что сделал, просто возмутило. Начал светиться все ярче и ярче, сначала стал золотым, потом ослепительно белым. Я закрыла глаза, спряталась за спинку стула, но все равно чувствовала его сияние. А потом раздался громкий хлопок, словно из комнаты разом высосало весь воздух.

Когда я открыла глаза, Ра уже не было. Зато в потолке зияла трехфутовая дыра, объяснить происхождение которой я так и не смогла. А страховая компания отказалась оплачивать ремонт, поскольку «божественные деяния» в перечне страховых случаев не значились. Платить пришлось мне, но я не жаловалась. Своей цели избавиться от Ра я добилась.

Так я, во всяком случае, думала.

Окончание следует…

Жара не отпускала город и в ноябре, температура била все рекорды даже для Лос-Анджелеса. Я начала думать о рождественской поездке на лыжный курорт. Особенно меня прельстили склоны у озера Тахоа. Тем более что по радио сообщили об обильном ночном снегопаде. Я собрала теплые вещи и загрузилась в самолет с мыслями о том, как днем буду с ветерком мчаться по трассе, а вечером пить вино с каким-нибудь милым, интеллигентным мужчиной.

Прибыла я двадцать третьего декабря. Двадцать четвертого температура начала повышаться. А к Рождеству перевалила за двадцать градусов, и отдыхающие катались по оставшемуся снегу по пояс голые. Я поняла, романтики тут не видать, и запаковала чемоданы.

В мое отсутствие на Лос-Анджелес за три дня вылилась трехмесячная норма осадков. Улицы около аэропорта затопило. Синоптики предупреждали, что дожди продлятся еще неделю.

Наутро жарило, как в июле, зато на Тахоа обрушился буран.

Я все не врубалась.

К весне мечтала о дне без солнца. У меня оставалась неделя отпуска, и, раскрыв газету на метеорологическом прогнозе, я попыталась найти самое «мокрое» место. Наиболее радужные перспективы сулил Сиэтл, над которым завис мощный циклон. С зонтиком я полетела на север.

Все говорили, что мне очень повезло, поскольку прибыла я аккурат к перемене погоды. Пели птицы, цвели цветы, солнце светило с безоблачного неба. Местные жители млели от счастья. Так продолжалось всю неделю. Как только я улетела, зарядил дождь. Подступающий к городу облачный фронт я увидела в иллюминатор. Облака едва не ухватили наш самолет за хвост.

Моя подруга Терри пригласила к себе. Сообщила, что дождь безнадежно испортил свадьбу Алисы Монро, которую та устроила на пляже.

Вот тут у меня зародились подозрения. Шесть месяцев я не видела над собой ни облачка, даже самого малюсенького. И шесть месяцев прошло после моей последней оргии с Ра. Ночью я лежала одна в кровати, смотрела в отремонтированный потолок и размышляла.

Если бы не столь эффектное исчезновение Ра, я бы его ни в чем не заподозрила. Но надо признать, что отвергнутые кавалеры не начинают светиться изнутри и не уходят через потолок, даже в Лос-Анджелесе.

Однако идея требовала дополнительных проверок. Я провела месяц в Ирландии, пока не возникла угроза сильнейшей за всю историю страны засухи. Побывала в Карибском море в сезон ураганов. В тот раз ураган повернул на Нью-Йорк. Вы видели деревья в тропическом лесу с пожелтевшими листьями? Я видела в Малави. И продолжала бы эксперименты, но кончились деньги.

Вот тогда мне и пришла в голову мысль, что лучше иметь при себе тело Ра, а не его душу. Что с того, что он не помогал с решением кроссвордов. Зато мог помассировать мне спину. И не только.

Но как вызвать бога Солнца? Принести жертву, как в кино. Это меня не вдохновляло. Я не собиралась резать козленка в гостиной, а если он любил девственниц, то с этим опоздал.

Я вновь отправилась к моей подруге Терри. Она по праву считалась у нас специалистом по мистике. Если кто-то и мог знать, как вернуть Ра, то только она, моя лучшая подруга. Короче, я ей все рассказала.

— Как мне вызвать бога? — закончив, спросила я. — Можешь предложить что-нибудь дельное?

Терри приняла позицию лотоса. Я вздохнула. Она могла так сидеть часами, дыша сначала через одну ноздрю, потом через другую. Я налила себе чаю.

— Ну ты услышала голос свыше?

— Напрасно ты насмешничаешь, Лиза. Медитация еще никому не вредила.

— Хорошо, я начну медитировать завтра, но сегодня мне надо найти Ра. Солнце меня уже достало.

— А ты не пыталась вернуться в то место, где впервые встретила его?

— На пляж?

— Почему нет?

— Но это глупо. С какой стати он будет там отираться?

— Он же отирался, когда ты встретила его.

«Да, — подумала я, — отирался». Я не была в Зуме с того судьбоносного дня.

В солнечное и теплое зимнее утро я поставила автомобиль на пустую стоянку и направилась к одинокой фигуре, отжимающейся на песке.

— Привет, — поздоровалась я. — Надеюсь, не помешала?

— Отнюдь, — он встал. — Я как раз хотел прерваться на десяти миллионах.

По крайней мере, он не держал на меня зла. За окном нашей спальни всю ночь грохотал гром. А утром я увидела умытый дождем город.

— Ра, дорогой, — я прижалась к нему, любуясь раскинувшимися по небу радугами. — Как тебе удавалось все эти месяцы отгонять от меня дождь?

Он насупился.

— Мне недоставало тебя. Не мог смотреть на других женщин.

— То есть там, где ты находишься, дождь может идти, когда ты… занят другими делами?

— Нет. Там, где я нахожусь, дождь может идти, лишь когда я увлечен траханием и забываю про свою основную работу.

Что ж, яснее он выразиться не мог.

— Но, Ра, сие означает, что я уже никогда не смогу погулять под дождем?

Я видела, что он отчаянно пытается найти компромисс.

— Боюсь, что нет, — наконец ответил он. — Я не хочу заниматься этим с кем-то еще и не люблю трахаться на природе.

На том и остановились. Я могла провести остаток жизни с великолепным, но ничем не интересующимся богом Солнца или найти себе более интеллектуального партнера, обожающего красоты пустыни.

Ра и я по-прежнему вместе. Поверите ли, но я теперь не считаю, что ум — это все. Доброе сердце тоже немало значит, и Ра мне это доказал. Он выбрал меня. Он любит меня. Может, наша жизнь не покажется кому-то идеальной, но мы счастливы. Я даже привыкла обходиться без дождя. Более того, если я попаду под дождь, боюсь, у меня разорвется сердце. И Ра приспособился к новому для него миру. Активно работает в новой фирме, которую я создала для нас, «Солнце и дождь без ограничений». Вот и вчера нам позвонили из Айовы. Одному фермеру необходимы три дюйма дождя, иначе он останется без урожая.

Нет проблем. Я надеюсь, он не станет жаловаться, если тамошняя речушка выйдет из берегов. Мы с Ра частенько перерабатываем. Потому что относимся к делу на полном серьезе.

В кассе сидела миловидная пожилая женщина. Она улыбнулась ему, показав ряд блестящих золотых зубов.

- Сколько? – спросил он.

- Двадцать американских долларов.

- Двадцать? – он был удивлен: сумма немалая.

- Нет быстро. Здесь только долго, – произнесла она.

Ирву потребовалось некоторое время, чтобы понять, что она имеет в виду, но когда он понял, это показалось разумным. Он мог оставаться столько, сколько захочет. Достав две мятые десятидолларовые бумажки, протянул их женщине. Она улыбнулась, нажала кнопку и знаком дала понять, что нужно открыть дверь. Немного помедлив, он, побуждаемый звуком зуммера, повернул ручку, толкнул дверь и вошел внутрь.

Некоторое время глаза привыкали к полумраку – он попал в холл. Тут же к нему жеманно подошла девушка в кимоно с яркими цветами; на ногах у нее были сандалии на высокой пробковой подошве. Она взяла у него из рук пилотку и опустилась на колени, прямо на кафельный пол, чтобы снять с него ботинки. Поставив ботинки на небольшую стойку у стены, достала из шкафа черный халат с ярко-красным иероглифом на спине.

- Наденете хаппи? – спросила она.

С ее помощью он надел халат и позволил ей завязать пояс, а потом она с легким поклоном поманила его за собой. В конце холла отодвинулась панель в стене, и девушка провела его в большую комнату с низким потолком… Здесь было около пятнадцати девушек и восемь или десять мужчин, каждый из которых был одет в хаппи. Все девушки были в одинаковых цветастых кимоно. Едва он вошел, как к нему тут же подошли две девушки. Они улыбнулись и подвели его к одному из столиков, приглашая сесть.

- Саке или сантори? – спросила одна из девушек. – Сантори похоже на ваш скотч, – объяснила она. Ее английский был безупречен.

- Я никогда не пробовал саке, – признался он. – На что оно похоже?

- Попробуйте, – предложила она и обольстительно улыбнулась.

Взяв небольшой белый кувшин с керосиновой горелки (саке должно подаваться подогретым), она налила Ирву капельку в крошечную чашечку из белого фарфора. Саке было теплым, расслабляющим, сладким, даже слаще, чем виски. Что-то среднее между виски и вином. Он попросил еще, и девушка налила ему вторую порцию.

Затем девушки назвали себя и сели рядом с ним. Та, что повыше, звалась Харуко. Она была гибкой и тонкой, и он даже не предполагал, что японские женщины бывают такими высокими.

Другая девушка, Сацуми, была маленькой и аккуратной, с миниатюрными ручками и ножками, на ее симпатичном лице, похожем на лепесток, сияли большие миндалевидные глаза. Она была молчаливой и неразговорчивой.

В какой-то момент он обвел глазами комнату и заметил, что одна пара поднялась, отодвинула панель в перегородке-шодзи и исчезла за ней. Их уход был вполне естественным. Никто не обратил на него ни малейшего внимания.

Харуко заметила его взгляд и сказала:

- Если мы Вам не нравимся, мы можем познакомить Вас с другими девушками.

Она сказала это просто и откровенно, но он все-таки решил, что поступит невежливо, если примет ее предложение. Украдкой оглядев комнату, он заметил, что все девушки похожи друг на друга как две капли воды. Может быть, одни были повыше, другие чуть полнее остальных, но всех их объединяли черные волосы, немного раскосые глаза, яркие кимоно и непринужденные улыбки.

Некоторое время все трое сидели в молчании. Ирв решил остановиться на Сацуми, но не знал, как ей это показать: сказать ли ей прямо, что он выбрал ее и что они могут теперь уйти туда, куда уходят все пары, или лишь каким-то образом намекнуть. Не зная, что предпринять, он протянул Сацуми руку. Она взяла ее. Ее пальцы были гладкими и прохладными. Харуко понимающе улыбнулась, встала, налила им саке, опять улыбнулась, поклонилась и ушла в другой конец комнаты.

Дело было сделано. Он почувствовал огромное облегчение и даже потом с восхищением вспоминал, как тактично и находчиво все было обставлено. Он был так рад, что успешно преодолел – или ему помогли преодолеть – последнее препятствие, что даже не подумал о следующем шаге. Этот шаг за него сделала Сацуми, довольно неожиданно предложив:

- Может быть, вы хотите принять ванну? – за всей этой естественностью и ненавязчивостью чувствовалось большое мастерство.

Предложение Сацуми показалось ему не лишенным смысла. Даже весьма разумным. Раз уж этим девушкам приходится ложиться в постель с разными людьми, они, по крайней мере, должны быть уверены, что эти люди чисты.

- Конечно, – согласился он.

Он последовал за ней. Они поднялись по ступенькам, прошли по длинному коридору вдоль перегородок-шодзи, которые он видел внизу. Неожиданно девушка остановилась, отодвинула панель и ввела его в комнату. Комната, как и гостиная внизу, оказалась пустой – в ней стояли лишь большая низкая кровать да круглая деревянная бадья на невысокой платформе.

Сацуми помогла ему снять хаппи и форму и аккуратно повесила одежду в маленький, скрытый панелями шкаф. Из складки кимоно она достала небольшой флакончик и вылила его содержимое в бадью: по комнате распространился терпкий аромат. Потом девушка взяла губку, погрузила ее в пышущую паром воду и знаком велела Ирву взойти на платформу. Смочив губкой его тело, она принялась намыливать его. Он испытывал странное чувство: в том, как она его мыла, было что-то безличное, почти медицинское. Ему было приятно, но чувство это не имело ничего общего с сексуальным возбуждением. Скорее, мытье действовало на него расслабляюще, успокаивающе.

… Сацуми велела ему залезть в бадью. Он осторожно подошел к краю и попробовал воду ногой: вода была обжигающе горячей. Он убрал ногу.

- Слишком горячо, – запротестовал он. Она улыбнулась и кивнула. – Правильно. Должно быть горячо.

- Нет, нет. Слишком горячо, – он показал на свои ярко-красные пальцы.

- Да, – она вновь кивнула. – Залезайте. Я позабочусь обо всем.

Очень медленно, с большой осторожностью он погрузился в этот кипяток и уже готов был выпрыгнуть обратно, когда она вылила на него кувшин холодной воды. Он задохнулся и неожиданно сел в бадье. Это было шоком для его нервной системы, но, немного отдышавшись, он признал, что принял сейчас самую освежающую ванну в своей жизни. Все его нервные окончания были напряжены, напоминая о себе. Сацуми потерла ему спину щеткой на длинной ручке, а потом подала большое белое полотенце.

Он вылез из бадьи, и она обернула вокруг него полотенце. Другое полотенце она расстелила на кровати и показала Ирву, чтобы он лег. Он повиновался и почувствовал, как из его мускулов уходит последнее оставшееся напряжение. Расслабление было настолько полным, что у него даже промелькнула мысль, как бы не заснуть. «Вот будет смех», – подумал он. Впрочем, даже это сейчас его не волновало. Никогда в жизни он не чувствовал себя так хорошо, в гармонии со своим телом и с самим собой.

А ее руки уже массировали ему пятки. Мягко, но сильно она прошлась по икрам, вверх и вниз от пяток к коленкам. Это было чудесно. Ему показалось, будто он погружается в постель, растворяясь, сливаясь с ней. Он повернул голову, чтобы поблагодарить Сацуми за испытанный им восторг, и заметил, что она обнажена. Кожа у нее была цвета слоновой кости, груди маленькие и заостренные, с крошечными сосками нежного светло-коричневого цвета.

Ноги были не очень длинны, но вполне стройны и красивой формы. Подняв глаза выше, он уперся взглядом в темный треугольник пушистых волос. Пар от ванны придал ее коже влажный глянец, который показался ему очаровательно чувственным. Ее руки двинулись к его бедрам, остановились на секунду, затем продолжили движение вверх к ягодицам, которые она стала массировать жестко и ритмично.

Он испытал некоторое разочарование, когда она убрала руки с ягодиц, чтобы помассировать спину и плечи, но через несколько мгновений почувствовал, как ягодиц коснулись ее соски – это она наклонилась над ним, чтобы помассировать ему шею. Ощущение было очень слабым, он едва чувствовал их прикосновение, так что его, скорее, возбудила мысль о нем, нежели сам физический контакт. Внезапно желание охватило его.

Он потянулся к ней, обняв рукой за тонкую талию, он поцеловал ее в губы долгим поцелуем. Потом лег на спину, прижав ее груди к своей груди. Они перевернулись, и она оказалась под ним. Ее бедра раздвинулись.

До сих пор он испытывал небывалое возбуждение, но ее полная покорность и бесстыдно раздвинутые ноги охладили его. Он почувствовал, что желание исчезает. Она тоже это почувствовала и мягко перевернула его на спину. Нежно, но методично она начала путешествовать по нему губами, спускаясь от груди к пенису. Может, оттого, что он переживал свою неожиданную неудачу, может, подсознательно чувствовал, что ее действия идут не от сердца, а продиктованы профессионализмом, но он не ответил на мягкое прикосновение ее нежных губ.

Когда через некоторое время она поняла, насколько это серьезно, она решила не смущать его, продолжая ласки, встала и прошла в угол комнаты. Налила саке, они молча выпили.

Ни слова не говоря, она поднялась, тихо прошла в другой конец комнаты, выключила свет и вернулась к кровати. Потом перегнулась через распростертого Ирва и открыла панель в перегородке, которая отделяла их комнату от соседней. Образовалась маленькая щель, но и этого было достаточно. Сацуми улыбнулась, прижала палец к губам, приказывая молчать, и указала на щель. Заинтригованный, Ирв сел и заглянул туда.

В соседней комнате, точно такой же, как и их, в постели были двое. Большой, дородный японец лежал сверху на девушке, замкнувшей ноги вокруг его спины. Со своего места у перегородки Ирв видел, как сжимаются его ягодицы, когда он энергично двигался, внедряясь в девушку под собой. Ирв смотрел как зачарованный на возрастающую интенсивность ритмического движения. Совокупляющаяся пара тяжело дышала, и сквозь их дыхание Ирв слышал, как плоть трется о плоть. С удивлением и даже испугом он почувствовал, как у него набухает член.

Он никогда прежде не испытывал подобного возбуждения. Сацуми стояла на четвереньках, глаза ее были прикованы к щели в перегородке. Словно комментируя то, что происходило за стеной, Ирв забрался на нее и вошел сзади, по-прежнему не отрывая глаз от пары в соседней комнате.

А те продолжали, пока японец не содрогнулся, застонав, и не упал на постель. Опершись на одну руку, Сацуми задвинула панель. К этому моменту возбуждение Ирва уже не знало границ, и он сразу кончил с такой судорогой удовольствия, что даже вскрикнул.

Покрытый потом, он упал на кровать. Сацуми встала, подошла к платформе, взяла полотенце и вытерла его. Потом зажгла две сигареты, протянула ему одну и тихо легла рядом с ним. Ирв лежал на спине потрясенный только что сделанным открытием. Это было так легко, так просто, так грандиозно. Он старался не думать о паре в соседней комнате, но подсознательно чувствовал присутствие целого мира секса, к которому теперь сам принадлежал. Впечатление было настолько новым и прекрасным, что от радостного возбуждения он громко рассмеялся. Теперь он ощущал единение со всей природой, и это острое, сладостное ощущение не имело ничего общего с тем, как они занимались любовью с Кэл. Хотя в чем их вина? Они оба стали жертвами какого-то ужасного недоразумения, не понимая, какую радость может нести секс, загнанные в пуританские рамки своей семьей, обществом, религией. Нет, секс – это что-то прекрасное и простое, и прекрасное в своей простоте.

Сацуми с недоумением посмотрела на него и, возможно из вежливости, тоже засмеялась. Его это тронуло, и он снова коснулся ее, игриво и весело проведя пальцами вдоль ее гладкого тела. Он знал, что займется с ней любовью еще. Он никуда не спешит, и будет наслаждаться каждой секундой.

Вторник, 7 июня

Марция уходит из гостиной в ванную, и на мгновение меня охватывает паника, потому что я теряю ее из виду, но она возвращается в сектор обзора, и я еще плотнее приникаю к окуляру телескопа (“селестрон С90”, розничная цена 239 долларов, но он того стоит).

Она сбрасывает халатик на пол, и с моих губ срывается стон. Потом она встает под душ, и ванная заполняется паром. Но и сквозь пар я буквально вижу, как она намыливает грудь, руки ее спускаются вниз, ныряют между ног, а на губах играет загадочная улыбка. Проходит вечность, прежде чем она появляется вновь, чистенькая, розовая, пышущая здоровьем, с блестящей от воды кожей, и я вижу себя рядом с ней, вытирающей ее тайные местечки, о которых знаем только мы двое, вылизывающей ее досуха, а затем… Тут я замечаю, что, захваченная этими мыслями, поглаживаю себя, и небезрезультатно. Впрочем, последнее меня не удивляет. Скорее всего, я влюбилась.

Среда, 8 июня

Она входит в наш книжный магазин и направляется к секции женских романов, а я нахожусь на своем месте – за кассовым аппаратом. Марция наклоняется, чтобы посмотреть названия книг, стоящих на нижней полке, юбка ее ползет вверх по бедрам, и я с трудом сдерживаю сладострастный крик: дюйм за дюймом мне открывается белоснежная плоть, которую я так хорошо знаю. Я гадаю, в трусиках ли она сегодня (этим утром я проснулась позже и не успела проверить), и надеюсь, что да, и ее мягкие, влажные губки, которые не умеют разговаривать, но сулят экстаз, открыты только моим глазам.

Я начинаю представлять себе, что бы я сделала с ними языком, зубами, пальцами… и внезапно до меня доходит, что я смотрю на то место, где стояла Марция, а она уже передо мной, со стопкой книг в мягких обложках. Я так нервничаю, что мне приходится трижды пересчитывать сдачу, прежде чем я отдаю ей нужную сумму. Она забирает книги, деньги и уходит. Я вытираю пот с лица, чувствуя себя круглой дурой.

Последнее, между прочим, абсолютно неверно. Разве дуре хватило бы ума попросить Марцию оставить номер домашнего телефона, когда она решила расплатиться за книги не наличными, а по кредитной карточке VISA? Без фамилии и номера я никогда не смогла бы найти в справочнике ее адрес и не сняла бы квартиру напротив, на другой стороне улицы, не установила бы мой “селестрон С90” диаметром в три с половиной дюйма, с полуавтоматической системой настройки, не узнала бы о крохотной родинке на внутренней поверхности ее левого бедра. Вот так-то. Мне, можно сказать, присуща звериная хитрость (нравится мне это словосочетание, оно напоминает мне о том, что бы я сделала с Марцией). Когда я начала подсовывать записки ей под дверь, я, естественно, не писала их и даже не печатала на своей машинке.

А вы можете представить себе, сколько требуется времени, чтобы вырезать из газетных заголовков буквы для одной только фразы: “Я хочу тебя вылизать”? Буквы-то нужны крупные и одного размера. То одну не найдешь, то другую. Мороки выше крыши. И я поехала в Гринвич, штат Коннектикут, чтобы послать ей по почте вибратор и баночку крема “K-Y Jelly”. То есть отослала их не из Бронкса или Скарсдейла (район и пригород Нью-Йорка. – прим. ред.), а из Коннектикута. По этому примеру вы можете понять, кто у нас глуп, а кто – нет.

Четверг, 9 июня

Марция и я проснулись вместе, точнее, мы проснулись одновременно. Я тут же приникла к окуляру “селестрона”, навела его, куда следует, и, можно сказать, увидела, как пульсирует ее клитор. Затем посмотрела на ее груди и разочарованно вздохнула. Соски квелые, а она, черт побери, должна знать, что женщина выглядит женщиной лишь со стоящими сосками.

Она зевает, вешает в шкафчик халат, начинает одеваться.

Бюстгальтер, потом трусики, а я уже вне себя от ярости. Всем известно, что белье надевают в обратной последовательности. Ну почему она делает все не так!

Я очень расстроена и даже не иду следом за ней к шоссе. Обычно мне нравится наблюдать, как она поднимает руку и трясет грудями, останавливая автобус. И я стараюсь заглянуть ей под юбку, когда она усаживается на сиденье у прохода. Но сегодня она все испортила.

Если она не начнет хоть немного учитывать мои интересы, мне придется ее наказать.

Пятница, 10 июня

Я так зла, что готова убить ее!

Сегодня она не надела бюстгальтер и шла к автобусной остановке, выставляя груди всем напоказ. Кто хотел, тот и смотрел! Автобус опоздал на пару минут, и какой-то высокий седоватый мужчина заговорил с Марцией, пока мы дожидались его. Так ее соски чуть не проткнули свитер. Да они не имели никакого права вставать ради него! И водитель автобуса, который обычно ничего не замечает, даже перебегающих улицу собак, так и расплылся в улыбке, когда она потрясла грудями перед его носом.

На эти груди, “персик” и попку вправе смотреть только я и никто другой! Ни одна женщина, которую я люблю, не должна демонстрировать свои прелести, как какая-то дешевая шлюха. Это закон. Лучше б ей больше такого не позволять. Иначе пусть пеняет на себя.

Суббота, 11 июня

Сегодня она идет на пляж, а я устраиваюсь на скамейке в нескольких сотнях ярдов с биноклем в руках и наблюдаю за ней.

Она находит укромный уголок и снимает легонькое платьице, оставшись в крохотном ярко-синем бикини, таком крохотном, что бюстгальтер, похоже, лопнет, если она вдохнет полной грудью. Пока я изучаю ее в бинокль (паувер оптик 30 х 80, сто шестьдесят пять долларов без треноги, крышки на объективы бесплатно), по моему телу пробегает легкая дрожь. Я прихожу к выводу, что не хочу, чтобы кто-нибудь видел ее в таком виде. Бикини, возможно, и хорош для свободных девушек, но Марция-то моя! А тут любой может таращиться на родинку у ее “киски”. Я отмечаю для себя, что в самое ближайшее время должна посоветовать ей одеваться скромнее, стираю ручеек слюны, текущий по моему подбородку, и продолжаю наблюдать за Марцией.

Молодой блондин, высокий, загорелый, волосатый, с рвущимся из тугих плавок концом, останавливается, чтобы поговорить с ней. С моей Марцией!

Я сую руку в сумочку и поглаживаю “беретту” двадцать второго калибра (малокалиберный итальянский пистолет – прим. ред.). Пальцы мои скользят по выступам и впадинам, как скользили бы они по телу Марции. Я решаю сосчитать до двадцати. На четырнадцати блондин пожимает плечами и уходит, а Марция переворачивается на живот, ее золотистые ягодицы блестят на солнце. Какие они вызывающие! Марция словно напрашивается на изнасилование. Да, она никогда не узнает, что еще шесть секунд ее болтовни, и блондин отправился бы на тот свет.

Набираю ее номер, и мгновением позже она садится, одеяло сваливается, открывая ее до бедер, и я вижу, что соски у нее торчком, но меня это не радует. Я знаю, что ей снился блондин. Она подставляла ему груди для поцелуя, заглатывала его член и вообще ни в чем ему не отказывала. Когда она подносит трубку к уху, я так зла, что не могу произнести ни слова и лишь тяжело дышу в микрофон.

Потом жду, пока успокоится сердцебиение, и вновь набираю ее номер.

- Слушаю, – говорит Марция.

Я смотрю на нее, забыв о трубке, которую держу в руке, и она бросает свою трубку на рычаг. Но спать больше Марция не может, и я наблюдаю, как она встает, идет в ванную, принимает душ, выходит из-под струи, вытирается. Тут я звоню в третий раз. Теперь я уже полностью контролирую свои эмоции. Теперь моя цель – призвать ее к порядку.

- Слушаю.

- Привет, Марция, – здороваюсь я.

- Кто это?

- Марция, мне не нравится твое отношение ко мне. С этим надо кончать.

- Это что, шутка? – спрашивает она, но я смотрю на нее в телескоп и вижу, что она не находит в нашем разговоре ничего забавного.

- Если мы намерены и дальше сохранять нашу любовь, если ты собираешься отдать мне свое сладострастное тело, нам необходимо прийти к взаимопониманию.

- Марлин, это ты? – вырывается у нее. – Мне кажется, у тебя не все в порядке с чувством юмора, Марлин.

- Кто такая Марлин? – вопрошаю я. – Ты встречаешься с какой-то Марлин?

- Кто со мной говорит? – кричит она.

- Держись подальше от Марлин, – предупреждаю я Марцию. – Я больше не хочу о ней слышать.

Тут я замечаю, что уклонилась от цели своего звонка и тоже сорвалась на крик, несколько секунд молчу, а после глубокого вдоха продолжаю более ровным голосом:

- Если ты перемолвишься хоть словом с тем блондином, я его убью.

Марция швыряет трубку и начинает кружить по квартире. На ее лице написана тревога.

Я улыбаюсь. Теперь ей известна моя точка зрения. Наши отношения от этого только улучшатся.

Понедельник, 13 июня

Марция сегодня в бюстгальтере и очень скромных, ничего не открывающих трусиках. На остановке она оглядывает всех, всматриваясь в каждое лицо, но я ей не по зубам, потому что наблюдаю за происходящим из своей квартиры. И не поджидаю ее в тот день у табачного киоска. Когда же она входит в книжный магазин, я киваю и мило ей улыбаюсь, но Марция смотрит сквозь меня. Несколько минут она стоит у полок, но ничего не покупает, и я уверена, что она все еще размышляет о нашей вчерашней беседе.

Отлично. Пусть это был наш первый разговор и мы еще не представились друг другу, я рада, что девушка она серьезная и не пропустила мои слова мимо ушей. Думаю, мы в самом начале долгого совместного пути, который принесет нам обоим много радости.

Вторник, 14 июня

Я ухожу с работы пораньше и спешу домой, чтобы увидеть лицо Марции в тот момент, когда она распакует бандероль. Жду ее час, наконец она появляется, кладет бандероль рядом с письмами на столик в кухне и смотрит на нее, словно на бомбу. Но все-таки раскрывает и достает черный бюстгальтер с двумя маленькими дырочками для сосков и черные кружевные трусики с вырезанной промежностью. Потом видит записку: “Я жажду твоего теплого, сладенького тела” (Я как раз подобрала газету с очень крупным шрифтом, так что выглядело послание впечатляюще.)

Она плачет, и приятное тепло разливается по моему телу: я понимаю, что вызвала слезы счастья у любимой мною женщины.

Среда, 15 июня

День начинается, как обычно: я наблюдаю, как просыпается, откидывает одеяло, встает и одевается Марция, да и в дальнейшем ничем не отличается от остальных. Но ближе к вечеру что-то происходит, потому что, сев в автобус, я не нахожу в нем Марцию. В панике я выскакиваю на следующей остановке и иду назад. Натыкаюсь на людей, один раз больно подворачиваю ногу. Однако поиски мои не бесплодны.

Марция сидит в баре с бокалом в руке. В коктейлях я разбираюсь слабо, поэтому не могу определить содержимое бокала по его форме. Бар практически пуст. За одним столиком сидит пара, у стойки, помимо Марции, три бизнесмена.

Я захожу в аптеку на противоположной стороне улицы, беру телефонный справочник. Вот и нужный номер. Звоню в бар, прошу позвать Марцию. В голосе бармена слышится удивление, но он называет ее имя, а потом пододвигает к ней телефон.

- Марция, – сурово начинаю я, – это никуда не годится.

- Кто говорит? – голос ее дрожит.

- Ты не должна вести себя подобным образом. Негоже тебе выставлять напоказ свои прелести, словно какой-то проститутке, перед этими мужчинами. Я такого не потерплю.

- Почему бы вам не оставить меня в покое? – взвизгивает она.

- Немедленно выметайся из бара, а не то я на тебя рассержусь, – предупреждаю я ее и кладу трубку.

Наблюдаю, как она что-то кричит в микрофон, прежде чем до нее доходит, что на другом конце провода ее давно не слушают. Посетители бара поворачиваются и смотрят на нее, она бросает на стойку смятые купюры, вылетает на улицу, ловит такси. Надо бы не забыть сказать ей, что нет нужды баловать барменов столь щедрыми чаевыми.

Четверг, 16 июня

Утром Марция не встает с постели, чтобы принять душ. Я знаю, что месячные у нее еще не пришли, и начинаю тревожиться, не заболела ли она, но тут Марция вскакивает как ошпаренная и смотрит на телефонный аппарат, словно кролик на удава. По выражению ее лица я вижу, что телефон звонит, а она боится, что я все еще сержусь на нее.

Узнав меня поближе, она поймет, что я очень нежная и отзывчивая и никогда не держу на человека зла. Я решаю позвонить ей и сказать, что она прощена, но после того первого, не моего, звонка она прячется с головой под одеяло. Вылезать из-под него она не желает, так что я отправляюсь на работу без Марции.

Весь день гадаю, кто же это мог позвонить ей в восемь утра, так что к вечеру настроение у меня основательно испорчено. Но перед тем как лечь спать, я несколько часов наблюдаю за Марцией, и на душе становится легче.

- Добрый день, – деловым голосом отвечает она.

- Могу я вам чем-нибудь помочь?

- Несомненно, можешь, – отвечаю я.

- Три дня тому назад я послала тебе подарок, а ты еще ни разу его не примерила, – кажется, я слышу то ли вздох, то ли рыдание.

- Думаю, тебе надо надеть это белье перед тем, как ты ляжешь в постель. Все-таки я потратила немало времени, выбирая его. И ты должна надеть эти трусики и бюстгальтер, чтобы отблагодарить меня за мои хлопоты.

Она бросает трубку, а может, нас рассоединяют. Остаток дня я провожу, выкладывая на стойки вновь поступившие детективы и фантастику, снимая старые, чтобы отправить их оптовику. Какой-то покупатель заходит в магазин перед самым закрытием, и я не успеваю на автобус. Меня это особо не волнует, потому что я уже видела Марцию в платье, которое на ней сегодня. Я жду не дождусь увидеть другое: Марцию в подаренных мною бюстгальтере и трусиках, которые она наденет для меня этим вечером.

Я поднимаюсь в квартиру. Целый день я не ела и внезапно осознаю, что страшно голодна. Но решаю первым делом взглянуть на Марцию. Бегу к “селестрону”, в глубине души надеясь, хотя и не очень-то в это веря, что она не стала ждать вечера и уже надела мой подарок. Приникаю к окуляру, и из моей груди вырывается рычание.

Она опустила жалюзи! В ужасе я перевожу телескоп с одного окна на другое. Везде жалюзи, а за ними занавеси в цветочек.

Я звоню ей, чтобы потребовать объяснений, но телефонистка говорит мне, что Марция сменила номер, а новый распорядилась не вносить в справочник и никому не выдавать.

Это непереносимо! Все связи разорваны, все договоренности порушены! Я сбегаю вниз, пересекаю улицу. Я знаю, что эта неблагодарная изменница не откроет дверь на звонок, поэтому поднимаюсь по скрипящим деревянным ступеням лестницы черного хода. Дверь в квартиру Марции заперта, но я разбиваю окно, дотягиваюсь до замка, открываю его и вхожу.

Марция выбегает из спальни мне навстречу, но я хватаю ее за руку (которая совсем не такая нежная, как я ее себе представляла), затаскиваю обратно, швыряю на кровать.

- Кто вы? – верещит она. Слезы катятся у нее из глаз, размазывая тушь. – Я вас где-то видела! Что вам от меня нужно?

- Ты не имеешь права так поступать со мной! – кричу я. – После того, что между нами было!

- Боже мой! – ее глаза наполняются ужасом. – Да вы та странная женщина из книжного магазина!

Я вытаскиваю из сумочки нож.

- Шлюха! – я вонзаю нож ей в живот. Она воет от боли, во все стороны летят кровавые брызги. – Шлюха! – нож вонзается в горло. Она пытается кричать, но изо рта вырывается клокочущее бульканье.

- Я тебя любила! – удар следует за ударом. – Мы могли бы быть счастливы! Почему ты все испортила? Почему вы всегда все портите?

Она, естественно, ничего ответить не может. И вообще уже никогда не заговорит. Но, прежде чем скорбеть об утраченной возлюбленной, надо избавиться от тела. Я ухожу из ее квартиры, возвращаюсь в свою, беру два больших пластиковых мешка для сбора листьев и широкий скотч, загоняю мой “фольксваген” (модель “жук”, когда-то купленный за две тысячи триста долларов, но все еще как новенький) в проулок за ее домом к двери черного хода.

Поднимаюсь наверх. Один мешок надеваю ей на голову и торс, второй – на ноги, скрепляю их лентой, взваливаю тело на плечо, спускаюсь по лестнице, укладываю покойницу в багажник.

Еду к местному супермаркету, объезжаю его сзади, останавливаюсь у большого металлического мусорного контейнера, вываливаю тело на груду мусора, который увезут завтра утром. Я волновалась, когда проделывала это впервые, но человеческие руки не касаются контейнера. Длинные манипуляторы грузовика захватывают его, поднимают в воздух и переворачивают, а поскольку Филлис, Джоан и Марту так и не нашли, я знаю, что не найдут и Марцию. Эгоистичную, бесчувственную шлюху спрессуют в компактный кубик вместе с банками из-под пива и разломанными ящиками и сбросят в дурно пахнущую яму.

И никто не узнает, что с ней стало.

А если ко мне заглянет полиция (хотя вероятность их визита равна нулю), я сделаю круглые глаза и скажу: да, иной раз я видела ее. Такая холодная штучка, знаете ли. Любовник? Я улыбнусь и покачаю головой. Нет, только не у нее, она вроде бы не из таких.

Да и потом, что может знать об этом уже поседевшая, далеко не первой молодости соседка?

Среда, 6 июля

Думаю, я влюблена. Ее зовут Шарон, и она совсем не такая бесчувственная, как Марция. Слюнявые женские романы не для нее. Нет, каждый день она приходит ровно в два часа и сразу направляется к полкам поэзии. Она вежливая и образованная, а таких длинных, таких прекрасных ног я не видела ни у кого (и готова спорить, что у нее нет отвратительной родинки, как у Марции). Грудь у нее высокая и упругая, и я знаю, что соски всегда стоят торчком.

Она снилась мне четыре ночи подряд, и я едва не сошла с ума 4 июля (День независимости – национальный праздник США – прим. ред.), потому что по случаю праздника магазин не работал. Я провела чуть ли не весь день на другой стороне улицы, надеясь, что Шарон придет, чтобы посмотреть на наши новые книги, выставленные в витрине. Негоже разлучать нас так надолго. Это несправедливо. Интересно, есть ли у нее карточка VISA?

Все же с моей стороны было бы осмотрительным предварить эту книгу некоторыми объяснениями, прежде чем доверить ветерку принести на стол отважного издателя повествование, не предназначенное для юных девиц. Целомудренные читатели, боязливые читательницы, страшащиеся назвать кота – котом, а Ролле – мошенником, вовремя остановитесь: я писал не для вас. Пусть лишь те, кто понимает, преклоняется, изучает сладчайшую науку, именуемую Наслаждением, следуют за мной.

Глава I

В пору моего знакомства с Виолеттой мне минуло тридцать лет.

Я жил на пятом этаже прекрасного, внушительного дома на улице Риволи. Наверху в бесчисленных комнатенках жила прислуга и молоденькие мастерицы, работавшие у торговки бельем. О чем я мечтал? Теперь я уже ничего не вспомню, наверное, о том, о чем фантазируют в тридцать лет: о любви, о женщинах, которых уже встретил, а еще чаще о тех, которых еще не встречал.

Во власти одной из грез, уводящих в беспредельное пространство между небом и землей, я вздрогнул при звуке башенных часов соседней церкви, пробивших два часа ночи, и тут мне показалось, что кто-то постучался в мою дверь. Подумав, что ошибся, я прислушался: стук повторился. Я пошел взглянуть, кому вздумалось посетить меня в подобный час. В отворенную дверь проскользнула юная девушка, почти ребенок.

- Ах, месье, спрячьте меня, прошу вас! – залепетала она.

Я приложил палец к губам, предписывая ей хранить молчание, осторожно притворил дверь и, следуя за образовавшейся полоской света, обняв за плечи, препроводил ее в спальню.

Это была очаровательная пятнадцатилетняя девочка, вполне сформировавшаяся, хотя тоненькая и хрупкая, как тростинка.

Не стараясь нащупать ее грудь, рука моя случайно скользнула поверх, натолкнувшись на живую округлость. От одного этого прикосновения по жилам моим пробежала дрожь. Есть женщины, наделенные природой чарующим даром пробуждать чувственность, едва до них дотронешься.

- Мне так страшно, – прошептала она.

- Неужели?

- О да! Какое счастье, что вы еще не спите.

- И кто же вас так сильно напугал?

- Господин Берюше.

- Кто такой господин Берюше?

- Муж белошвейки, у которой я работаю там, внизу.

- И чем же вам досадил этот господин Берюше? Ну же, рассказывайте.

- Вы приютите меня на всю ночь, не так ли?

- Вы останетесь здесь столько, сколько пожелаете.

- Я не имею обыкновения выставлять за дверь красивых девушек.

- О, я еще всего лишь маленькая девочка, а не красивая девушка.

- Как сказать!..

Взгляд мой, нырнув сквозь ее приоткрытую рубашку, обнаружил, что она вовсе не такая уж маленькая девочка, какой представляется.

- А как зовут вас?

- Виолетта.

- Отчего же вы испугались господина Берюше?

- Оттого, что он все время пытался меня поцеловать.

- А вам было неприятно, что он хотел вас поцеловать?

- Ужасно неприятно!

- Почему вам это так не нравилось?

- Потому, что я считаю его уродливым, и к тому же он, кажется, добивался чего-то большего, чем поцелуй.

- Чего же он еще добивался?

- Не знаю.

Пристально вглядываясь в нее, я старался определить, не насмехается ли она надо мной. Безукоризненно целомудренное выражение лица свидетельствовало об ее искренности.

- Но кроме попытки поцеловать вас он предпринимал еще какие-то действия?

- Да.

- Какие же?

- Позавчера, когда я улеглась в постель, кто-то поднялся и старался открыть дверь моей комнаты. Предполагаю, что это был он.

- Он ничего не произнес?

- Тогда – нет, но днем подошел ко мне: «Не закрывай сегодня вечером свою дверь, малышка, как ты это сделала вчера ночью, мне нужно сказать тебе что-то важное».

- Вы все же заперли дверь?

- Еще бы! Тщательнее, чем когда-либо.

- И он явился?

- Пришел, стал поворачивать ручку двери во все стороны, тихо стучался, потом сильнее, приговаривая: «Это я, открой же, это я, моя милая Виолетта». Как вы понимаете, я не отзывалась, а тряслась от страха в своей постели. Сегодня весь день он на меня дулся, и я надеялась, что на этот вечер отделалась от него. Я уже почти разделась, как видите, вспомнив, что нужно запереться на засов. И тут обнаруживаю, что моя задвижка похищена, у меня теперь нет замка, а значит, дверь больше не запирается. Тогда, не теряя ни секунды, я сбежала и постучалась к вам.

И малютка обвила руками мою шею.

- Меня, значит, вы не боитесь? – удивился я.

- О нет!

- И если бы мне захотелось вас поцеловать, вы бы не сбежали?

- Посмотрите, как бы я поступила, – и она прижала свой свежий влажный ротик к моим иссохшим губам.

Руки мои, словно повинуясь чужой воле, обхватили ее головку, а губы на несколько мгновений задержались на ее губах, пока кончиком языка я поглаживал ее зубы. Она закрыла глаза и, запрокинув голову, произнесла:

- Как приятно целоваться!

- До сих пор вам это было незнакомо?

- Нет, – она провела языком по своим разгоряченным губкам. – А сейчас был самый обычный поцелуй?

- Так целуют тех, кого любят.

- Значит, вы меня любите?

- Пока нет, но весьма к этому расположен.

- А как поступают, когда любят друг друга?

- Целуются, как мы только что.

- И ничего больше?

- Ничего.

- Странно, а мне казалось, должны присутствовать еще какие-то желания, будто поцелуй при всей его приятности – только начало любви.

- Расскажите о своих впечатлениях.

- Трудно выразить словами: истома во всем теле, блаженство, какое я порой испытываю во сне.

- А пробуждаясь после таких счастливых снов, что вы чувствуете?

- Я вся разбитая.

- И у вас никогда не возникало подобных ощущений наяву?

- Только сейчас, когда вы меня поцеловали.

- Неужели я – первый мужчина, который вас целует?

- Такое со мной впервые. Отец часто целовал меня, но это было совсем по-другому.

- В таком случае, вы девственница?

- Девственница? Что это означает?

В ее интонации не было ни тени притворства. Я преисполнился жалости или, скорее, почтения к невинной девочке, столь безоглядно доверившейся мне. Было бы преступно похищать украдкой, точно вор, бесценное сокровище природы, которым она, сама того не ведая, владела и которое, единожды отданное, утрачиваешь навсегда.

- А теперь, дитя мое, давайте спокойно все обсудим, – и я выпустил ее из своих рук.

- Ведь вы не отошлете меня обратно?

- Не волнуйся, я так рад, что обрел тебя.

И, собравшись с мыслями, я продолжил:

- Послушай, поступим вот как – зайдем за твоей одеждой.

- Очень хорошо. И куда я отправлюсь?

- Отныне это уже моя забота. А сейчас поднимемся вдвоем в твою комнату.

- А как же господин Берюше?

- Скорее всего, его там нет. Уже три часа ночи.

- А что мы будем делать у меня в комнате?

- Возьмем твои вещи.

- А потом?

- У меня в городе есть еще одна квартира, я отвезу тебя туда с пакетиками, там ты напишешь письмо господину Берюше, я тебе продиктую. Согласна?

- Ах да, я сделаю все, что ты захочешь!

Мы поднялись в комнату, лишенную засова, собрали скромные пожитки Виолетты – их оказалось так немного, что они без труда уместились в одной дорожной сумке. Она оделась, и мы спустились к воротам. Не найдя фиакра, мы, рука об руку, весело и непринужденно, как два школьника, зашагали на улицу Сент-Огюстен – месторасположение очаровательной квартирки, куда я хаживал в те дни или, вернее, в те ночи, когда предавался распутству.

Продолжение следует…

Грудь была удивительной белизны и округлости, она могла бы заполнить знаменитое углубление в пепле Помпеи, запечатлевшее грудь рабыни Диомеда. У брюнеток редко встречается бутончик такого ярко-красного, почти клубничного цвета. Я наклонился и бережно коснулся его кончиком губ. По коже пробежала дрожь, сосок затвердел. Лучше подожду, пока сама откроет глаза.

И тут веки ее разомкнулись, и она открыла глаза – то ли просто настал миг пробуждения, то ли ей передалось тепло моей руки.

- О! Вы здесь, как я рада! – воскликнула она. – Не будь вас рядом, я подумала бы, что это продолжение сна. Вы не покидали меня?

- Я оставил вас на несколько долгих часов и вернулся, надеясь стать первым предметом, который почтил бы ваш взор.

- И давно вы здесь?

- Уже полчаса.

- Вы даже не поцеловали меня.

- Отчего же, ваша грудь обнажилась, и я запечатлел поцелуй на ее бутончике.

- На котором из двух?

- Вот на этом, левом.

Она раскрылась и с очаровательным простодушием попыталась достать его кончиком собственных губ.

- О, как досадно, самой мне не удается!

- Зачем вам целовать его?

- Чтобы мои губы оказались там, где побывали ваши.

Она попыталась еще раз.

- Не получается. Ну что ж, – она придвинула свою грудь к моему рту, – только что вы старались для себя, а теперь потрудитесь ради меня.

- Укладывайтесь снова, – велел я.

Она подчинилась, я склонился над ней, захватил кончик груди губами и стал ласкать его языком, подобно тому, как я проделал это вчера с ее зубками.

Она вскрикнула от удовольствия.

- О, как это прекрасно!

- Начнем сначала?

- Вы же знаете, что я желаю этого, ведь вы говорили, что так поступают с любимыми.

- Но я еще не уверен, что влюблен в вас.

- Зато я не сомневаюсь в своей любви, если вам не хочется – не целуйтесь, но сама я поцелую вас. И, как накануне, она приложилась губами к моему рту, только на этот раз ее язычок скользил по моим губам.

Этот поцелуй свел меня с ума, я обвил ее руками, вырвал из постели и прижал к своему сердцу, словно увлекая на край света, губы мои беспорядочно шарили по ее груди.

- О, что ты со мной делаешь, я просто умираю.

Эти слова обуздали мои чувства и вернули способность внимать доводам рассудка. Нельзя было овладевать ею так, застигнув врасплох и тем самым лишая себя истинного блаженства.

- Милое дитя, – образумил я Виолетту, – я распорядился приготовить ванну в туалетной комнате, – и я отнес ее туда на руках.

- Ах, как хорошо в твоих объятиях! – с сожалением вздохнула она. Я пощупал воду – она оказалась достаточно разогретой. Опустив Виолетту в ванну прямо в сорочке, я выплеснул туда полфлакона одеколона.

- Здесь есть мыло всех сортов и губка любой толщины; бери, растирайся, а я пока разожгу огонь, чтобы ты не замерзла, когда выйдешь. Я разжег огонь и разложил перед камином черную медвежью шкуру. Через четверть часа моя маленькая продрогшая купальщица выпорхнула из туалетной комнаты и мелкими шажками с очаровательным «брр…» подошла поближе к огоньку.

- О, как красиво горит, так тепло и хорошо! – и она села на корточки перед камином, пристроившись у моих ног.

Она была задрапирована, словно Полимния. Пеньюар живописно облегал влажное тело. Сквозь тонкий батист просвечивалась кожа.

- Боже мой, как здесь красиво. Неужели я здесь поселюсь?

- Пожалуйста, если тебе угодно. Но только с разрешения одного человека.

- Кого же?

- Твоего отца.

- Отца! Да он будет счастлив, когда узнает, что у меня появилась хорошая комната и свободное время для учебы.

- Что ты желаешь изучать?

- Хочу стать актрисой.

Виолетта широко взмахнула руками – батистовый пеньюар раскрылся, и она, сама того не подозревая, продемонстрировала мне истинные сокровища любви. Я обнял ее, усадил себе на колени, она там свернулась клубком, точно в гнездышке.

На этот раз, признаюсь, я был ослеплен; рука моя скользнула вдоль ее спины, изогнувшейся от одного касания, и остановилась лишь тогда, когда двигаться стало уже некуда: пределом совершенного ею путешествия явился пушок, нежный и гладкий, точно шелк. При первом же соприкосновении с моим пальцем все тело девочки напряглось, голова с ниспадающим каскадом волос запрокинулась, сквозь приоткрывшийся рот засияли белоснежные зубы и дрожащий язык; взор подернулся дымкой в сладкой истоме. Обезумевший от желания, от ее счастливых вскрикиваний и моих ответных возгласов радости, я отнес ее на кровать, встал перед ней на колени, рука моя уступила место моему рту, и я вкусил крайнюю степень наслаждения, доступную губам любовника при его близости с пылающей от страсти девственницей.

С этой минуты с ее стороны доносились лишь невнятные постанывания, завершившиеся долгими спазмами, из тех, что вбирают в себя все душевные силы.

Коленопреклоненный, я стал наблюдать, как она приходит в себя. Открыв глаза, она с усилием привстала:

- Ах, Боже мой! Как хорошо! Нельзя ли повторить это снова?

Внезапно она поднялась, пристально глядя на меня:

- Знаешь, о чем я подумала?

- О чем же?

- Уж не сделала ли я чего-нибудь предосудительного!

Я присел рядом с ней на кровать:

- С тобой когда-нибудь вели серьезные разговоры?

- Да, когда я была маленькая, отец порой отчитывал меня.

- Речь идет о другом: готова ли ты к обсуждению жизненно важных вопросов?

- Не знаю, как с посторонними, но с тобой я постараюсь вникнуть во все, что ты скажешь.

Она обхватила меня за шею, неподвижно глядя мне в глаза, словно открывая моим словам доступ во все закоулки своего сознания.

- Говори, я тебя слушаю.

- Многие женщины рассуждают следующим образом: общество принуждает меня к рабству, а что оно предлагает взамен? Брак с человеком, которого я, возможно, никогда не полюблю, который овладеет мною в восемнадцать лет, лишит меня всего в свою пользу и сделает мою жизнь несчастливой? Предпочитаю выйти за общепринятые рамки, свободно следовать своим фантазиям и любить того, кого мне заблагорассудится. Буду женщиной естественной, а не общественной.

С точки зрения общества, то, что мы с тобой совершили, – предосудительно; с точки зрения природы – мы просто утолили свои желания. Теперь тебе понятно?

- Вполне.

- В таком случае даю тебе день на размышление, а вечером ты дашь ответ, какой женщиной ты предпочитаешь стать – естественной или общественной.

Я вызвал горничную. Виолетта к тому времени уже лежала в кровати, завернувшись в простыни так, что виднелось только ее личико.

- Госпожа Лиония, – распорядился я, – позаботьтесь о мадемуазель самым наилучшим образом, обеспечьте ей обеды от Шеве, печенье от Жюльена, в этом шкафу лежат бутылки бордо, а в том маленьком шкафчике буль – триста франков.

Кстати, не забудьте пригласить портниху, снять мерку с мадемуазель и заказать два платья изящного покроя, но без затей. Дадите необходимые указания белошвейке и подберете к платьям подходящие шляпки.

Я обнял Виолетту:

- До вечера.

Вернулся к девяти часам. Она подбежала, бросилась мне на шею:

- Я размышляла над ответом.

- Целый день?

- Нет, всего пять минут.

- И что же?

- Так вот, я предпочитаю стать естественной женщиной.

- Ты не желаешь возвращаться в дом господина Берюше?

- Нет, ни за что!

- Ну что ж, в таком случае довольно пустых разговоров, ты будешь женщиной естественной.

Продолжение следует…

Я приказал горничной приготовить нам чаю. Потом обратился к Виолетте:

- Ты любишь чай?

- Я никогда его не пробовала.

Лиония накрыла на стол: постелила турецкую скатерть и поставила две изящные фарфоровые чашки с японской сахарницей. Сливки были поданы в кувшинчике из того же металла, что и чайник. Чай горничная заварила нам в чайнике, а кипяток принесла в серебряном самоваре.

- Тебе еще нужна Лиония? – спросил я Виолетту.

- Для чего?

- Чтобы помочь тебе раздеться.

- О, зачем! – и Виолетта принялась развязывать свой витой пояс, – на мне только и надето, что домашний халат и рубашка.

- Отошлем ее?

- Конечно!

И я закрыл дверь на ключ.

- Значит, ты остаешься со мной?

- Если позволишь.

- На всю ночь?

- На всю ночь.

- Ах, как здорово! И мы уляжемся вместе, как две подружки?

- Именно так. Тебе приходилось спать с подружками?

- В пансионе, я была совсем маленькая; с тех пор я только раза два ночевала у сестры.

- И что ты делала, лежа с сестрой?

- Желала ей спокойной ночи, обнимала ее, и мы засыпали.

- И больше ничего?

- Ничего.

- И если мы с тобой ляжем вместе, ты полагаешь, этим все ограничится?

- Мне кажется, нет.

- Чем же, по-твоему, мы будем заниматься?

Она пожала плечами.

- Наверное, тем, что ты со мной делал сегодня утром, – и она бросилась мне на шею.

Я обнял ее и усадил на колени: налил чашку чая, добавил несколько капель сливок, положил сахар и предложил выпить.

- Тебе так нравится?

Она кивнула, но без особого энтузиазма.

- Мне больше по вкусу парное молоко.

Меня ничуть не удивляло ее равнодушие к чаю, я давно приметил – этому китайскому напитку присуща некая аристократическая пикантность, чуждая плебейским гастрономическим пристрастиям.

- Завтра утром будет тебе парное молоко.

Возникла небольшая пауза, я взглянул на нее, она загадочно улыбнулась.

- Знаешь, чего мне не хватает?

- Нет.

- Учености.

- Учености? Зачем она тебе?

- Хочу разобраться в том, что мне непонятно.

- Что же ты желаешь уяснить?

- Кучу вещей, к примеру, ты спрашивал, девственница ли я?

- Да.

- Ну вот, я ответила, что не знаю, а ты рассмеялся.

- Правильно.

- Так что же означает быть девственницей?

- Это когда тебя еще не осыпал ласками ни один мужчина.

- Значит, я уже не девственница?

- Почему ты так решила?

- Мне показалось, сегодня утром ты был со мной ласков.

- Ласка ласке рознь, дитя мое, сегодня утром я тебя гладил, и очень нежно…

- Очень!

- Но от таких прикосновений девственности не лишаются.

- А от каких лишаются?

- Следует прежде разъяснить тебе понятие невинности.

- Растолкуй непременно.

- Невинна девушка, никогда не имевшая любовника.

- А что значит иметь любовника?

- Совершить с мужчиной любовный акт, способствующий продолжению рода человеческого.

- И мы еще не совершали этого акта?

- Еще нет.

- И поэтому ты мне не любовник?

- Пока я могу назваться лишь твоим возлюбленным.

- А когда ты станешь моим любовником?

- Постараюсь как могу оттянуть время…

- Неужели это тебе противно?

- Напротив, я жажду этого больше всего на свете.

- Как досадно! Опять перестаю понимать.

- Существует особый алфавит счастья, моя прекрасная маленькая Виолетта, стать любовником женщины означает дойти в нем до буквы «Я». Прежде следует освоить целых тридцать две буквы, первая из них «А» – поцелуй руки.

Я поцеловал ее руку.

- До какой же буквы ты дошел сегодня утром?

Я вынужден был признать, что оказался близок к «Я», перепрыгнув через изрядное число гласных и согласных.

- Ты насмехаешься надо мной.

- Клянусь, нет, видишь ли, милый ангел, я стремился продлить этот сладостный алфавит любви, где каждая буква – новая ласка, сулящая блаженство. Мне хотелось постепенно, один за другим, срывать покровы с твоего целомудрия, подобно тому, как я буду сбрасывать с тебя одежды.

Будь ты одета, каждый предмет, от которого я бы тебя освобождал, открыл бы моим взорам нечто новое, неизведанное: шею, плечо, грудь, мало-помалу все остальное. Но я, как дикарь, проскочил эти прелести, пожирая глазами твою нетронутую наготу, ты и не ведала, чем одаривала меня и сколь была расточительна.

- Я вела себя неправильно?

- Нет, что ты, какой тут может быть расчет, я так люблю, я так хочу тебя.

Я распустил ее витой пояс, платье соскользнуло; она сидела у меня на коленях в одной сорочке.

- Хочешь узнать, что такое невинность? – я уже не владел собой. – Ладно, сейчас скажу, иди ко мне поближе, погоди… целуй меня в губы!

Я прижал ее к своей груди: она обвила руками мою шею, задыхаясь от желания.

- Чувствуешь мою руку?

- Ах да, – она вся дрожала.

- А мой палец, ощущаешь его?

- Да… да…

- Я сейчас прикасаюсь к тому, что зовется невинностью. Достаю до той самой девственной плевы… Стоит ее повредить – и девушка превращается в женщину. Ограничиваясь поверхностными ласками, я стремлюсь подольше сохранить тебя девственной. Теперь понимаешь?

На ласку моего пальца Виолетта отозвалась нежными вздохами, прерываемыми страстными покрикиваниями. Вскоре она, словно собравшись с силами, сжала меня так, что чуть не задушила, бормоча бессвязные слова, внезапно руки ее разомкнулись, она застонала, запрокинув голову назад. Сорвав с нее сорочку и сбросив с себя все до рубашки, я отнес ее, нагую, на кровать, прижимая к своей груди.

Когда она пришла в себя, мое тело было распростерто над ее телом, губы прижаты к губам, дыхание наше смешалось.

- О, я точно неживая… – прошептала она.

Я стал целовать ее с головы до пят, от каждого поцелуя она подпрыгивала, словно от укуса. Потом в ответ жадно и звучно впилась в меня. Любая встреча наших губ усиливала блаженство и восторг.

Вдруг раздался крик изумления – она обеими руками ухватилась за неизвестный ей прежде предмет – и ее озарило…

- Теперь ясно, чем именно… такое невозможно стерпеть.

- Виолетта, любимая, ты сводишь меня с ума.

Я немного приподнялся. Она воспротивилась:

- Нет, не отворачивайся от меня, если любишь, не бойся причинить мне боль. Я готова…

Проскользнув вниз и обвив мое тело руками и ногами, она сама проложила дорогу.

- Я готова… – повторяла она. – Готова…

Внезапно она испустила вопль.

Увы и ах! Все мои возвышенные замыслы рухнули. Едва постигнув суть невинности, бедняжка Виолетта ее утратила.

Когда она закричала, я остановился.

- О нет, не прерывайся, еще… еще… ты делаешь мне больно, но если бы не эти муки, я была бы чересчур счастлива! Мне нужно выстрадать, продолжай, не прекращай. Ну же, мой Кристиан, горячо любимый друг мой! О, как хорошо, до безумия! Я вся горю!.. Ой! Ой!.. Умираю… возьми мою душу… на, держи…

Ах, как далеко нашим идеальным христианским небесам до этого горячего чувственного неба! Разве сравнится нравственная чистота ангелов с волнующей непорочностью гурий?

Мы с Виолеттой провели незабываемую ночь, преисполненную радостей, слез, безумств, пылкостей, и уснули только на рассвете в объятиях друг друга.

Утром, просыпаясь, она воскликнула:

- Теперь-то, надеюсь, я уже не девственница!

Продолжение следует…

Никогда прежде застенчивой Виолетте не пришло бы на ум рассматривать себя, и то, что раскрывалось перед ней, было столь же неожиданно и ново, как все пережитое ею накануне. Той ночью, когда мы были вместе, Виолетта получила самое общее представление о деторождении. Я подробно описал ей каждый орган. Начал с клитора, очага девичьего наслаждения, чей бугорок у нее был еще малочувствителен. Перейдя к девственной плеве, я объяснил, что хоть она у нее надорвана, можно кончиком мизинца нащупать отверстие, откуда проистекает так испугавшая ее в свое время менструация. Я растолковывал, что собой представляет матка и какая важная миссия возложена на этот орган в половом акте и во время беременности. Девочка жадно впитывала каждое слово, уроки мои, казалось, навеки отпечатывались в ее памяти. Уходя от нее в тот день, я заметил, сколь поражена она обилием предметов, ранее спрятанных под покровом ее целомудрия.

Я решил не допускать, чтобы отношения с Виолеттой мешали привычным моим занятиям. Так, дневные часы были посвящены курсам в Высшей медицинской школе и музейным исследованиям, что прекрасно сочеталось с ночными свиданиями на улице Сент-Огюстен.

Вернувшись вечером, я обнаружил, что Виолетта взяла на себя роль хозяйки дома. Она накрыла на стол, приготовила чай со сливками и пирожными. Мы отпустили Лионию и остались одни. Накануне я приготовил образец письма для г-на Берюше, мужа ее бывшей хозяйки. Виолетта переписала и отослала его: теперь мы будем избавлены от нежелательных поисков.

Виолетта отнюдь не тосковала от безделья. Она старалась занять себя чтением, однако выбранная ею книга явилась источником новых неясностей. Речь шла о романе Теофиля Готье «Мадемуазель де Мопен». Героиня, переодевшись в кавалера, преследует некую юную особу, между ними происходит весьма двусмысленная сцена, которую мне пришлось растолковывать моей любознательной ученице. Я поведал ей историю древнегреческой жрицы Сапфо: достигнув зрелых лет, она так и не познала любви ни собственной, ни ответной. И вот по примеру античных амазонок жрица создает лигу женщин-мужененавистниц: они давали присягу навек исторгнуть из своих объятий мужчин, выбирая возлюбленных только среди представительниц собственного пола.

- Что же они делают между собой, эти женщины? – бесхитростно спросила Виолетта.

- Они доставляют друг другу то же удовольствие, что и я тебе вчера пальцем, а позавчера языком; называют таких женщин трибадами, от глагола «тереться». Неутомимая Сапфо даже изобрела инструмент наслаждения в форме мужского полового органа с приспособлением, выпускающим густой сок из коры эвкалипта…

- Значит, ты уверяешь, что такие женщины существуют?

- И их немало.

- Кажется, я припоминаю…

- Вот как! Неужели ты уже столкнулась с подобным пристрастием?

- Со мной это чуть не произошло.

- Как занятно, рассказывай.

Она уселась мне на колени.

- Представь себе, – начала она, – у госпожи Берюше есть одна знатная клиентка, все ее называют госпожа графиня. Эта дама приезжает на богатом экипаже, запряженном двумя лошадьми, и со слугой негром. Что бы она ни покупала – корсеты, пеньюары, панталоны, ей всегда хочется, чтобы я сопровождала ее в примерочную. Четыре дня назад она сделала заказ с доставкой на дом и настояла, чтобы товар привезла только я и никто другой. Когда я приехала, она заявила, что хотела бы взглянуть, как доставленные предметы туалета сидят на мне. И начала меня раздевать. От стыда и смущения я даже не сопротивлялась, а она всякий раз вскрикивала: о, хорошенькая шейка, ах, прелестные плечи, очаровательные сосочки! Она исцеловала мне шею и грудь, пройдясь по ним то руками, то губами. Потом, когда я примеряла батистовые панталоны с кружевом, она попыталась положить руку на мой пушок. Я отпрянула назад.

- Что приключилось, маленькая дикарка, почему ты отворачиваешься, неужели я внушаю тебе страх?

И, схватив меня в охапку, крепко сжала; но, глядя на меня, покрасневшую, дрожащую, не решилась продолжать.

После примерки она сама одела меня, осыпая теми же ласками, что при раздевании. И, расставаясь, прошептала:

- Предупреждаю заранее, воскресенье мы проведем вдвоем, вместе примем ванну, пообедаем и сходим на спектакль. Принарядись, я зайду за тобой в два часа дня.

- Воскресенье – да ведь это уже завтра!

В уме моем мелькнула одна мысль:

- Скажи-ка, тебя бы сильно испугали ухаживания со стороны женщины?

- Теперь совсем не страшно, я уже подготовлена. А ты что там надумал?

- Возможно ли восстановить отношения с графиней?

- Как?

- Тебе известен ее адрес?

- Нет.

- Ведь ты была у нее в гостях.

- Меня везли на экипаже, я не приметила ни улицы, ни номера дома.

- В таком случае забудем об этом. Тебе еще не раз предстоит стать предметом подобной страсти, эти женщины не пройдут мимо.

- Вы, сударь, похоже, вовсе не ревнивы!

- Ревновать к женщине? Напротив! Ей дано лишь разжечь твои желания, тем самым помогая мне, способному окончательно их удовлетворить.

- А если бы это был мужчина?

- О, это совсем другое дело. – Я старался говорить как можно серьезнее. – Изменишь мне с мужчиной – убью!

- Хорошо хоть так, а то я испугалась, что ты меня ни капельки не любишь.

- Как это не люблю!

До чего же просто было доказать ей свою любовь – я взял ее на руки и отнес в кровать. В мгновение ока мы скинули всю одежду. Я потянул за шнур шторы, открыв зеркало, – почему-то я забывал делать это прежде.

- Ах, как замечательно! – обрадовалась Виолетта. – Мы увидим себя со стороны.

- Смотри, пока достанет сил, только долго не продержишься.

- Бьюсь об заклад, что досмотрю до конца.

- А я уверяю, что нет.

Долгим скользящим поцелуем я спустился с ее губ до того самого пригорка, который поэтично зовут холмом Венеры.

- Как жаль, – сокрушалась она, – голова твоя в таком месте, откуда ничего не разглядишь.

- Наблюдай за нас обоих, а я и так догадаюсь! Кстати, как там поживает наше местечко?

- Неважно, побаливает при ходьбе.

- Ведь я велел тебе приложить к малым губам губку с настоем алтея. Стало лучше?

- Намного.

- Отлично, сейчас я доведу лечение до конца.

Я взял кувшин с молоком и поднес его ко рту.

- Боже мой, что ты делаешь? – встревожилась Виолетта.

Я подал ей знак не волноваться и обратить свой взгляд к зеркалу.

Тем временем молоко согрелось у меня во рту; приближая свои губы к маленькой сокрушенной перегородке, поцелуями в несколько приемов я вливал струйку молока в раскрытые лепестки нимфеи ее влагалища.

При первом же вливании она вскрикнула:

- Ах, как у тебя получается! Как хорошо, теплота проникает до самого сердца. Раньше ты так не делал. Ты научишь меня еще куче всяких приятностей, правда?

Я продолжал двигаться, но теперь уже с пустым ртом.

- О, теперь иначе, это мне уже знакомо. Только сейчас еще лучше, чем прежде.

О, твой язык, как ты им водишь, я млею от восторга… Мой Боже!.. Господи!.. Не выдержу… Нет, не позволю себе забыться, буду противиться… я… я… ах… я сдаюсь… Дорогой, любимый, мои глаза закрываются, ничего больше не вижу… душа улетает… я умираю!..

Продолжение следует…

Поначалу она казалась слегка смущенной, чуть поколебавшись, уселась в кресло и приподняла вуаль. Передо мной предстала высокая двадцативосьмилетняя женщина с великолепными волосами, которые по тогдашней моде локонами ниспадали до плеч; с черными как смоль бровями, ресницами и глазами, прямым носом, губами кораллового цвета, резко очерченным подбородком.

Видя, что я ожидаю объяснений, она заговорила первой:

- Месье, я рассчитываю навести у вас нужные мне справки. В вашем доме на нижнем этаже проживает торговка бельем, у нее работает одна юная особа по имени Виолетта. Три дня назад девочка исчезла. Хозяин полагает, что у вас я получу необходимые сведения.

Я рассказал графине, как в два часа ночи девочка прибежала ко мне в поисках защиты от г-на Берюше и я предоставил ей убежище, только и всего.

- Значит, она здесь?

- Помилуйте, мадам, как можно; к счастью, моя холостяцкая квартира свободна, и я ее туда сопроводил.

- Вы дадите мне адрес?

- Да, мадам. Мне известно, как вы были к ней добры, и я буду всячески способствовать, чтобы в вашем лице она обрела покровительницу.

- Позвольте выразить вам благодарность, месье…

Тем временем я записывал адрес: улица Нев-Сент-Огюстен, второй этаж, двойная дверь с зеленой бархатной обивкой, от имени господина Кристиана.

В этом доме меня знали только под этим именем.

- Уверен, вы застанете ее за чтением, она упивается романом, – и я намеренно выделил название, – «Мадемуазель де Мопен».

- Это вы посоветовали ей такую книгу?

- О нет, мадам, она читает то, что ей хочется.

- Сначала я заеду за покупками на улицу де ля Пэ, а оттуда отправлюсь к ней.

Я раскланялся с графиней и проводил ее до лестницы. Затем побежал на балкон, наблюдая, как ее экипаж проследовал по Риволи и свернул на площадь Вандом.

Тут я схватил шляпу, сбежал по лестнице и за один миг очутился на улице Сент-Огюстен. У меня был ключ от коридора; обогнув спальню, я бесшумно проник в туалетную комнату, откуда с помощью мною же подстроенной игры света стал наблюдать за Виолеттой. Та возлежала на шезлонге, на ней не было ничего, кроме полураспахнутого халата и сорочки, на коленях покоилась раскрытая книга, пальчиком она рассеянно теребила маленький розовый бутончик своей груди; она забавлялась, извлекая его, точно лесную землянику, из черных зарослей рассыпанных по плечам волос. Едва я обосновался на своем наблюдательном пункте, как кто-то постучал в дверь.

- Кто там? – спросила Виолетта.

- Ваша подруга. Графиня. Я пришла с разрешения Кристиана, у меня от него записка.

- Ах да, конечно! – воскликнула Виолетта, узнавая голос графини и памятуя о нашем с ней разговоре, – добро пожаловать.

И она впустила графиню.

Гостья прежде всего поторопилась запереть дверь.

- Вы одна? – спросила она Виолетту.

- Совершенно одна.

- И вам приятно меня видеть?

- Весьма.

- Неблагодарная девчонка!

Тем временем графиня сняла шляпку, вуаль, кашемировую шаль и осталась в свободном черном атласном платье, сверху донизу застегнутом на пуговицы из розового коралла. Такие же кораллы красовались в ее ушах.

- Неблагодарная? – повторила Виолетта. – В чем вы корите меня?

- Вместо того чтобы разыскать меня – доверилась какому-то мужчине!

- Я не знала ни вашего имени, ни адреса, ни номера дома…

Графиня приблизилась к Виолетте, обеими руками схватила ее голову и пламенно поцеловала в губы. Она подвела девочку к зеркалу, расположенному между двумя окнами; восхитительные локоны графини ниспадали Виолетте на лицо, смешиваясь с ее черными волосами.

- Ах, как бы мне хотелось родиться блондинкой, – вздохнула Виолетта.

- Что это ты вдруг?

- На мой взгляд, блондинки привлекательнее брюнеток.

- Ты находишь меня красивой?

- Великолепной!

- Ах ты льстица, – обхватив Виолетту рукой, графиня уселась на шезлонг, увлекая ее к себе на колени.

- Вам будет тяжело, – попробовала возразить Виолетта.

- Ни в коем случае. Как же здесь жарко, малышка!

- Вы наглухо застегнуты, совсем по-зимнему.

- Ты права. Будь я уверена, что никто не войдет, я охотно сняла бы корсет.

- Не беспокойтесь, никто не придет.

- Что же, в таком случае…

Графиня стремительно расстегнула платье, неистово срывая корсет, так что отвалилось несколько крючков, бросила его на стул и с облегчением вздохнула, оказавшись в длинном батистовом пеньюаре и раскрытом атласном платье.

- А ты чего ждешь – разве тебе не жарко в кашемировом халате?

Виолетта развязала витой пояс халата, явив перед графиней батистовую рубашечку и голые ножки в бархатных домашних туфлях.

- Вы посмотрите на эту маленькую чаровницу, – восхитилась графиня, – ей еще нет пятнадцати, а у нее уже сиськи больше, чем у меня, – и она просунула руку в раскрытый ворот сорочки Виолетты.

- Ах, что за чудо! – пробормотала она, – и кончик розовый, как у блондинок. Позволь мне поцеловать этот бутончик.

Виолетта осмотрелась вокруг, словно догадываясь о моем присутствии и испрашивая позволения. Но было уже поздно – графиня крепко прижалась ртом к груди, целуя и покусывая бутон зубами. У Виолетты вырвался сладострастный возглас.

- Взгляните на эту маленькую плутовку, – не унималась графиня, – уже умеет наслаждаться! А теперь другой бутончик, если я его не поцелую – он приревнует.

- Ах, мадам, что вы со мной делаете? – промямлила Виолетта.

- Я ласкаю тебя, любимая. Неужели ты не догадываешься, что я влюблена в тебя?

- Разве может женщина влюбиться в женщину? – спросила Виолетта с видом святой простоты, чем окончательно раззадорила графиню.

- Ах, проклятое платье, как оно стесняет меня! Сейчас избавлюсь от него, ты не против?

- Как вам угодно, госпожа графиня.

- Не обращайся ко мне так почтительно, – вскрикнула та, порывисто освобождаясь от платья.

- И как же прикажете вас называть?

- Зови меня Одетта – вот мой любовный псевдоним.

Пользуясь краткой передышкой, Виолетта кинулась к шезлонгу, накинула домашний халат и, пытаясь усилить свою оборону, даже запахнула его.

- Это еще что? Маленькая бунтовщица! – возмутилась графиня, – уж не надумали ли вы часом сопротивляться?

- Бороться – против кого же?

- Против меня.

- К чему мне защищаться от вас, ведь вы же не желаете причинить мне зло, не так ли?

- Напротив, – графиня потихоньку развязывала ей халат, – я стремлюсь доставить тебе удовольствие, но для этого ты должна позволить мне стать твоей любовницей.

- Все же, госпожа графиня…

- Я же говорила, называй меня просто Одетта.

- Но ведь когда вы…

- «Ты», а не «вы».

- Когда ты станешь… о, я никогда не решусь обращаться к вам на «ты»!

Графиня целиком поглотила губами маленький ротик Виолетты и, поражая ее язычок копьями своих поцелуев, приговаривала:

- Ты… ты… Разве мы не подружки?

- Хороши подружки – бедная девушка из народа и знатная дама!

- Взгляните, маленькая гордячка, вот я у ваших ног, теперь вы довольны?

И графиня опустилась на колени перед сидящей Виолеттой, попутно приподнимая той сорочку в поисках потаенных прелестей, обнаруженных во время примерки панталон. Руки ее уже нащупали сквозь батист подходы к заветному гроту, куда и устремлялись сейчас ее пылающие взоры.

- О да, она просто сокровище! – бормотала графиня. – Создана для любви! Как сложена! Округлые бедра, гладкий живот. Из какого мрамора высечена моя ненаглядная Геба? Из паросского или каррарского? Ах, что за очаровательная дырочка! Ну же, не противься, раздвинь ножки, дай мне ее расцеловать.

Она просунула голову под рубашку.

- Как прекрасно пахнет! Кокетка, надушилась Португальской водой!

- Этот запах нравится Кристиану.

- Кристиану! Что это значит? – закричала графиня.

- Он мой возлюбленный.

- Возлюбленный! У вас есть любовник?

- Да.

- И любовник этот вами овладел?

- Ну конечно.

- Вы больше не девственница?

- Нет.

- С каких пор?

- Вот уже два дня.

- О!..

Графиня зарычала от ярости.

- О дурочка! Отдать свою девственность мужчине!

- А кому, по-вашему, я должна была ее вручить?

- Мне! Кому же еще, а я одарила бы тебя всем, чего бы ты ни пожелала. Никогда тебе этого не прощу!

Одной рукой она схватила свой корсет, другой – платье, словно собираясь одеться.

- Чем же он с тобой занимается, твой любовник? Он безжалостно растерзал тебя, посмей только сказать, что тебе было с ним хорошо.

- О да, очень! – воскликнула Виолетта. – Я и представить не могла такого наслаждения.

- Неправда!

- Думала, сойду с ума от счастья!

- Замолчи!

- Какое вам дело до этого?

- Какое мне дело! Он украл у меня столько блаженства. Считая тебя невинной, я мечтала шаг за шагом посвящать тебя в таинства любви! Каждый день изобретала новые ласки! А он осквернил тебя своими грубыми утехами. Неужели приятно прикасаться к шершавому, волосатому мужскому телу?

- У моего Кристиана кожа нежная, как у женщины!

- Перестань! Глупо было бы с моей стороны соперничать с ним! Прощай!

Она яростно застегнула свой корсет.

- Еще одна утраченная иллюзия, – негодовала графиня. – Сердце разрывается, мне надо выплакаться!

И она рухнула на стул, плача навзрыд. Ее горькие слезы растрогали Виолетту.

- Полноте, госпожа графиня, не нужно так убиваться.

- Не называй меня «госпожа графиня»!

- Ну хорошо, Одетта, вы несправедливы.

- Опять «вы»!

- Ты несправедлива.

- Ах, все кончено! Вы меня больше не увидите! Прощайте!

Отперев дверь, она бросилась к выходу.

Затворив дверь, Виолетта обернулась и на пороге туалетной комнаты столкнулась со мной. Она бросилась в мои объятия.

- Ах, как я рада, что вела себя скромно!

- Тебе это тяжело далось?

- Не очень. Правда, когда она поцеловала мои сосочки, я так распалилась!

- Настолько, что мне, наверное, не придется брать тебя силой?

- О нет!

Я обнял ее и поместил на шезлонг в той же позе, в которую ее усаживала графиня.

- А знаешь, – начал я, – наша милая графиня прекрасно вооружена: и любовный псевдоним, и боевой наряд. Еще самая малость – и она предстала бы перед нами в чем мать родила.

- Тебе, распутнику, на радость!

- Не скрою, два ваших нагих тела рядом составили бы очаровательный контраст.

- Который вам, месье, уже не оценить!

- Как знать!

- Она не вернется.

- Еще как вернется! Бьюсь об заклад, еще до утра она тебе напишет.

- Принять ее послание?

- Непременно, только я должен с ним ознакомиться.

- Ни шагу не ступлю без тебя!

- Обещаешь?

- Честное слово!

- Что ж, полагаюсь на тебя.

Раздался осторожный стук в дверь. Я поспешил в туалетную комнату. Виолетта открыла дверь. Появилась горничная с запиской в руке.

- Вот письмо для вас, мадемуазель. Его передал слуга-негр той дамы, что недавно от вас вышла.

Леония вышла, и я появился на пороге спальни.

- Ну как? Говорил я тебе, что она не дотерпит до завтра и даст о себе знать!

Виолетта села мне на колени, и мы распечатали письмо графини.

Продолжение следует…