Виола (ч.2)

Июль 21st, 2011 от admin

Окончание

Именно в «Национале» подсел к нашему столику О.О. Сценарист-кинодраматург, как называлось это официально, – вполне преуспевающий, ваявший все больше на темы исторические, позже, кажется, даже лауреат, являвший собой странный гибрид интеллектуала и блатаря, так что профессию он выбрал правильно, прямо посередине, – впрочем, он не один такой был в блестящей поросли московских юношей, чье созревание пришлось на мифологическое уж нынче время первого московского фестиваля молодежи и студентов, – драчун, бретер, артист жизни и сентиментальный авантюрист, – я назвал бы его моим приятелем, не будь он пятнадцатью годами старше и не величай меня прилюдно – учеником. Я и впрямь кое-чему у него научился. Скажем, прибаутке:

Не могу, сказала мисс,

у меня теперь люис,

ну а попросту – сифон,

запишите телефон;

экспозиции в две трети; короткому резкому удару прямой правой, в который требуется до предела вложить свой вес; а также тому, что каждый из нас – даже вполне далекий от гениальности – может много больше, чем его приучили думать банальные обстоятельства и поганое воспитание; однажды мы с ним поспорили на две бутылки коньяка, что за десять дней я напишу десятилистовую повесть, в день по листу, и я выиграл это пари, вы понимаете – чего мне это стоило, но коньяк он мне так и не поставил, обронил только, прочтя с целью проверки: что ж, проскакивают чистые ноты, как если бы баритона за пьянку списали в оперетту…

Короче, я был рад его видеть. Здесь надо бы набросать портретик О.О. Внешность его была вычурна, как и характер: длинные черные волосы и спутанная борода, в которой прятался маленький быстрый беззубый рот, – где взять деньги на врача, вопил он бывало перед зеркалом, хоть швырял в ресторанах сотнями, просто до обморока боялся стоматологов, попугаисто-капустный наряд – многочисленные шмотки одна на другой, маечка, фуфаечка, рубашечка, курточка, все разноцветное, желто-красно-зеленое, на голове панама, имитирующая тирольскую шапочку, которую в ресторанах он не снимал, а надвигал на самые затемненные очки, – похоже, больше всего он боялся, что его могли бы принять за советского гражданина, и впрямь выглядел нездешне, походил на полоумного какого-нибудь шотландца, боцмана, скажем, сухогруза, которого занесла нелегкая в порт пяти морей. Я представил его подруге, он глянул из-под очков, нагло зевнул и, двумя щепотями подергивая вперед шовчики на куртке под ключицами – обратный аналог блатной шикарной манере сбрасывать пиджак назад, чтоб отвороты ложились на плечи, – процедил: Голландия? Финляндия, поправил я, мне было лестно, вся эта хамоватая небрежность должна была маскировать удивление и интерес.

Послушайте, ребятки, перешел он вдруг на шепот, довольно бесцеремонно схватив нас каждого за руки, купите мне в шопе чаю, сигарет и витамины для дочери, есть немного денежек в загашнике, идет? Просительный его тон тоже должен был бы нам польстить – сам О.О. просит нас об услуге. Впрочем, моя финская простушка не знала, кто такой О.О., но вежливо пообещала. И мы выпили коньяка – за международное согласие, за СССР и Финляндию, за встречу, за искусство кино, за Шукшина Васю, с которым О.О., конечно же, был знаком, чем привел в восхищение мою подругу, а потом за все хорошее в подлунном мире, включая Голландию. Пили до закрытия, О.О. предложил ехать к нему – читать стихи, в те годы и не принято было в Москве расходиться из ресторана по домам, обязательно к кому-то ехали, – и мы покатили.

Уже в квартире О.О. оказалось, что мы забыли прихватить с собой выпивку, а у него – кончилась. Надеюсь, ты не заставишь бежать старого хозяина; деньги у тебя есть, полагаю, ведь вышло новое положение – младшие угощают старших… Все, кроме последнего тезиса, показавшегося мне сомнительным, было правильно – бежать по всем правилам должен был я; конечно, мне не хотелось оставлять О.О. с моей девушкой наедине, тем более следовало бежать, не споря, нельзя потакать своим ревнивым движениям души.

Я обернулся минут за десять. Перехватил пол-литру у первого же попавшегося таксиста, благо стоило это тогда – пятерку. Дверь в квартиру была не заперта. О.О. и моя подруга сидели на кухне друг напротив друга, он декламировал ей стихи Бродского, о котором, как выяснилось, она и не слыхала. Нетерпеливым движением он показал ей рукой – мол, возьми в шкафчике рюмки, и, к моему удивлению, она тут же подхватилась, захлопотала, полезла в шкафчик – совсем по-домашнему. Но что еще удивительнее, так это – одна полная и одна початая бутылки коньяка, стоявшие на полочке рядом. Впрочем, О.О. был жадноват…

Мы с ним увиделись уже дня через три, столкнулись в пестрой буфетной ЦДЛ, что-то выпили – и понеслась, как у нас говорят. Часам к восьми вечера мы уже сидели в «Пекине», а часам к десяти были вполпьяна, но еще свободно ориентировались в пространстве, не перешли на автопилот.

Среди грома оркестра, плясок кремплиновых фиксатых баб я соскучился, прикидывая, как бы ловчее мне соскочить в зону «В» к своей подруге, но О.О. пришла идея спереть большой медный поднос с официантского подсобного столика. Я никак не мог отказать ему в соучастии в этом остроумном приключении. Один берет пальто в гардеробе, другой нацеливается, поднос выносим мимо швейцара под полою, но, проделывая все это, мы столкнулись с тем, что поднос оказался чересчур велик в диаметре, и с грехом пополам мы незаметно выволокли-таки его на улицу. Там шел густой и освежающий снег. С подносом надо бы что-то делать. Тут же, у подъезда отеля, я использовал поднос на манер бубна, а О.О. запел из Россини. Впрочем, ветер был довольно резок, снег несло косо и колко, метель не располагала к концерту. Мы остановились в задумчивости. О.О. сказал:

- Ну и сраная оказалась эта твоя финка.

- Почему? – спросил я спокойно.

- Не моется.

- Ты спал с ней?

- Вдул.

Я положил поднос на снег.

- Когда я за водкой бегал?

- Когда?.. А, нет, она мне вчера позвонила, мы поехали в «березу» за чаем, а потом я ее в подъезде поставил раком и засиропил… странно, иностранка, а немытая…

Я ударил его, как он меня учил, – резко правой прямой. Было скользко, он так и покатился по тротуару. Теперь нельзя было дать ему опомниться и встать, иначе у меня осталось бы столько же зубов, сколько было у него, – он был неплохим боксером когда-то и, несмотря на пьянку и разгул, держал себя в приличной форме. Я бросился на него сверху как раз тогда, когда он приподнимался, – в конечном счете мы же не уговаривались: бокс это будет или кетч. В последнем случае у меня было известное преимущество – я был крупнее и тяжелее его. Сцепившись и мутузя друг друга, мы стали кататься под метелью на потеху сутенерам, проституткам и таксистам, толкавшимся перед фасадом. Не знаю – сколько времени мы провели за этим занятием, как вы понимаете, я не смотрел на часы, но очнулся я в «воронке». О.О. страшно матерился и показывал двум задумчивым милиционерам разорванный ворот своего дубленого полушубка.

Впрочем, в околотке он протрезвел, поменял тактику, неразборчиво сказал, что драку начал он сам – при его явной несклонности к игре в благородство, – а потом достал кинематографическое удостоверение и стал уверять дежурного, что это именно он сочинил «Белое солнце пустыни», полагая, очевидно, что ментам это ближе, чем, скажем, «Три тополя на Плющихе». Тем не менее, нас посадили в каталажку – правда, по отдельности, а часов в семь, когда у них менялась смена, выписали квитанции на штраф и отпустили на все четыре стороны.

Мы шли по Горького в молчании, О.О. вдруг сказал:

- Все эти дни что-то такое чувствовал… И вот, пожалуйста, – вчера пошел снег.

Он был животное, я тоже был животное. По-видимому, мы все в большей мере животные. И мне лишь оставалось поучиться у взрослого самца подстерегать и подманивать самку. Впрочем, я всегда избегал пользоваться женщинами приятелей. Не джентльмен лайк. Да и гордость – все равно, что не самому поймать рыбку, а украсть пойманную у товарища. Да и брезгливость – если уж спать на чужих простынях, то лучше не знать, кто спал на них до тебя… Когда ровно в восемь мы сидели за столиком ресторана асимметричной гостиницы «Москва» и нам уже несли пиво, закуску и холодную водку в графинчике, О.О. изрек:

- Знаешь, Коля, до тридцати я тоже гордился, что все женщины дают мне с первого раза. А потом задумался – Боже, с кем я прожил свою жизнь!

Мы выпили, не чокаясь. Его голову клонило к столу. Я разглядывал мозаику на потолке – хорошую сталинскую мозаику, какой не делают теперь нигде в мире, – может, только в Северной Корее. О.О. совсем сморило, я же в те годы мог пить и гулять много суток без сна подряд…

Через полгода я женился, влюбившись в милую девочку и рассудив, что приключения позади, и к двадцати пяти годам я заслужил немного счастья в своей маленькой семье. Она была генеральской дочерью – представляете, как доволен был генерал, – и начинающей художницей, и альбом Миро перекочевал на ее полку. А еще через несколько лет на какой-то выставке я встретил и свою бывшую финскую подругу. Она расплылась и потускнела. Рассказала, что тоже была замужем – за аспирантом из Волгограда, что вывезла его в Хельсинки, но он бросил ее и уехал в Америку. Зачем она снова приехала в Россию, я не стал спрашивать, должно быть, выходить замуж.

Николай Климонтович