Тихий блюз.

Июль 21st, 2011 от admin

Человеку, еще не знавшему, что Земля – это шар, в голову не могла прийти мысль о кругосветном путешествии. Того, кто думает, что все дороги ведут в Рим, в конце пути может ожидать разочарование.
Герой романа Н. Климонтовича прекрасно знает, что Земля – круглая, что все дороги в Рим для него закрыты, и поскольку Рим – это в данном случае символ, некое олицетворение свободы и возможности преодолеть свое одиночество, то в начале своей дороги он «чувствовал себя в известном смысле в зоне», а в конце кругосветного пути его постигло разочарование.

Ранний и разнообразный опыт близкого, отнюдь не платонического общения со сверстницами-иностранками приводит его к пониманию, что тут имеется шанс реализовать еще не ясно осознаваемую идею «освобождения». А вскоре герой уже отчетливо осознает, что он «ступил-таки на заветную дорогу», переспав с очередной иностранкой в аспирантском общежитии в «зоне В».

Далее его успехи идут по нарастающей, и надо отдать должное герою и автору романа (кому больше?), в череде этих побед нет и намека на рутину, работу, отбывание номера, все идет легко, порой изящно, почти всегда с юмором и уж всегда без пошлости.

Меняются салоны, посольства, гостиничные номера, московские кухни и спальни, общежития и дачи; пьют, курят, «трахаются», «трутся», снова пьют, объясняются в любви, грызутся, шутят и говорят, говорят, говорят – смачно, грубо, ласково, патетично, раздраженно и восторженно друзья, приятели, коллеги, случайные знакомые героя и он сам, чаще других как бы уходящий от «главной темы».

Но никогда не захватывающий самой главной: Рим – это не то, чего можно достичь. Это то, что можно удержать, если имеешь.

В той главе, которая предлагается вниманию читателей, герой еще не наметил своего маршрута, тема Рима даже не возникает, он еще не воспринимает свои любовные похождения как способ пробиться к вечному городу, а выражаясь более прозаично, отвалить: «Пока он только знает, что живет «в стране, где люди не выбирают свои маршруты, и даже внутри границ направления их движения сплошь и рядом намечают другие».

Вячеслав Аникеев, кандидат филологических наук.

Мы часто обсуждали этот вопрос, прикидывали и так и эдак, но предмет, как ни крути, лежал в области абстракций, хоть черных мы с Сережей встречали на студенческих танцульках, а однажды даже сдружились с угандийцем – он прежде Москвы учился в Сорбонне, он умел играть на саксофоне, он хотел, чтобы мы нашли ему русский дьевочка, – увы, сам он не мог или не хотел нас ни с кем знакомить, хоть мы предлагали обмен – одну русскую на двух негритяночек. Конечно, нам был известен печальный рассказ Леонида Андреева, но мораль его казалась нам натянутой, мы извлекли лишь, что во всякое время даже самый скромный мужской экземпляр вожделеет к самкам противоположной расы, иначе откуда было бы в мире столько мулатов. Оно конечно, диамат, предмет сегодня непредусмотрительно забытый, а тогда принудительно изучавшийся нами, утверждал, что противоположности должны сходиться, но на рубеже шестого и седьмого десятилетий этого века в Москве где нам было найти достаточно убедительные нам противоположности. Помнится, мы даже заключили шутливое пари на бутылку болгарского бренди – кто первый переспит с негритянкой, но это мы ерничали и форсили, поддразнивали сами себя, ибо ситуация наша казалась нам вполне безнадежной, помнишь, Сережа? – Тем более несусветной была моя нечаянная удача.

Дело вышло проще некуда: мы шли с Сережей по мосту – от здания бывшего СЭВ к Украине, а она шла навстречу, и я окликнул ее хау ду ю ду. Хау ду ю ду, откликнулась она, улыбаясь невероятной пастью, набитой будто слоновой костью. Тут же мы и подружились, подхватили ее под руки – показывать москоу вьюс, повлекли в Метелицу, там – помимо того, что в туалете исправно торговали анашой – подавали тогда зеленого оттенка горький итальянский вермут, предназначенный для коктейлей, – за бесценок даже по тем временам, и мы пили вермут со льдом, болтали на инвалидном английском, и я вдруг вспомнил длинную фразу ай вонт ту спэнд май лайф виз а герл лайк ю – из какой-то модной песенки, самому мне такую было бы не поднять, и наклонился к ней, и сообщил ей, и тут она улыбнулась мне так удивленно, так благодарно и нежно, что, по-видимому, именно от этой точки следует отсчитывать время нашего мимолетного романа.

Помимо того, что она была черна как ночь, отменно, образцово черна, в ней было невероятное свойство – она была непомерно и исчезающе узка – как ножка бокала, и любому, хоть чуть-чуть знакомому с анатомией человеческого тела, ни за что было не угадать, как может в ней уместиться такое количество всевозможных органов. Она не была высокой, мне по плечо, но за счет своего неправдоподобного сложения казалась очень длинной, при том что вовсе не казалась худой; это была не худоба, но дивно художественная игра природы, вырезавшей ее пропорционально из одного куска. Ни до ни после я не видел такой миниатюрной талии, таких нежно обведенных удлиненных бедер, таких рук и щиколоток, ушей и шеи. Родом она была с Ямайки, но жила в Лондоне, а в Москву в качестве сопровождающей от какой-то английской туристической фирмы и для общения с Интуристом привезла кучу богатых английских туристических старушек.

Думаю, было ей года двадцать два, и по нашим меркам красивой ее было бы сложно назвать – настоящая негритянская рожица, какие рисовали в книжках для детей про их сверстников-папуасов, большие вывороченные, розовые с исподу губы, широкий приплюснутый нос и маленькие, темно-орехового цвета сияющие глазки под мелко-мелко вьющимися черными волосами, уложенными в то, что называют в Америке кукурузная грядка. Должно быть, в ней не было примеси, африканская кровь ее предков так и не вступила в реакцию с кровью индейской или испанской, но мне она разом заменила целое агентство Кука – Лондон звучал для нас тогда так же экзотически как Ямайка. Расставшись в Метелице, мы уговорились встретиться с ней вечером, но уже вдвоем. Помню, я понесся домой – переодеваться и готовиться к свиданию – первому в жизни – с настоящей представительницей во всех отношениях иного племени – здесь тебе и Англия, и Карибское море, и Запад, и чернота кожи, и никакого намека на призрак социализма, бродивший неутомимо по сопредельным странам, как и по моей собственной.

Забавно вспомнить, каков был шик того времени. Скажем, я по парадным случаям бывал одет так: темные вельветовые штаны, зеленые носки, светлые искусственной замши полуботинки с бахромой, такая же коричневая куртка, но изюминкой наряда являлась рубаха – черного ситца в мелкий желтый цветок, с огромными отворотами высокого стоячего воротника, застегивавшимися на пуговицы, расположенные далеко по ключицам. Стиль был вполне урловый, а если учесть, что волосы я тогда носил почти до плеч, то, понятно, в целом мой облик вполне мог отвечать самому взыскательному негритянскому вкусу. Свою черную девочку в тот вечер я повел в дорогое кафе Адриатика, и по сей день функционирующее где-то в Староконюшенном, место в те годы модное у прикинутой молодежи, хоть и подозреваю, что это слово вошло в обиход несколько позже, – здесь почти не бывало проституток, здесь пристойно обслуживали, подавали паштет в тарталетках, коктейли и холодное шампанское.

Мы сидели на мягком закругленном диванчике в неглубокой нише, пили брют и болтали очень живо – ее английский дивным образом напоминал тот, которому нас здесь учили. Я спросил, бывала ли она на концертах Ролинг Стоунс, мне казалось, живя в Лондоне, это делать так же непременно, как в Одессе купаться в море. Оказалось, на концертах ролингов она не была, но мы тут же шепотом и хором спели с ней ай кэн гэт ноу сатисфэкшен, и тогда она спросила, был ли я там, где лежит этот мертвый лидер, и была поражена в свою очередь, что случаются русские, которые ни разу не были в Мавзолее.

Я тут же с готовностью ударился в антикоммунистическую проповедь, и она заметила, что она тоже не коммунист. Последнее мне показалось странным – столь очевидным мне представилось, что такая девушка и не могла бы оказаться коммунистом, раз родилась на Ямайке, а живет в Лондоне.

Впрочем, я тут же поделился с ней, что не состою даже в союзе молодых коммунистов, который называется ком-со-мол, но на нее это не произвело должного впечатления, она не подозревала, что в нашем с нею возрасте в этой стране все поголовно должны были состоять в этой организации, хоть и повторила старательно коум-соу-моул, и вскоре мы уже целовались, причем она, набирая в рот шампанского, заливала его в мои губы и, признаюсь, это было непривычно, но чрезвычайно приятно, хоть шампанское выходило несколько подогретым, и чуждость ее расы нисколько не смущала меня. Пожалуй, в нашем поведении был вызов – может быть, в лондонских барах так себя и ведут, заливая друг другу брют из губ в губы, но в Москве в те годы это было все-таки известной экстравагантностью, хоть по соседству и предпочитали делать вид, что ничего не замечают. Конечно, целуясь с черной девочкой посреди советской державы, я испытывал некоторый прилив вполне героического энтузиазма, который охватывает нас при решимости отстоять свою свободу, – ее лондонская прописка плюсовалась с цветом ее кожи, а мне ли было не знать, что первое может привлечь острое внимание правоприменяющих органов, тогда как второе может возмутить нашу вполне расистски настроенную общественность, – я ведь знал отношение соотечественников к русским б…, когда они садятся в такси с этими черножопыми, с этими негативами и угольками. Чувство опасности, как мы знаем, лишь умножает сексуальное возбуждение, но все же когда она залезла глубоко мне в рот своим тонким вертлявым языком, я понял, что наступает атэншн, как предпочитали тогда говорить в Центре вместо блатного и привычного атас. Мы прихватили с собою бутылку брюта и взяли такси, я повез ее на Ленинские горы – показывать очередной вид, прикидывая, что в наступившей темноте все кошки серы и что в парке мы без помех сможем предаться нашим африканским ласкам.

Осмотру города было посвящено минуты три. Придерживая ее, я повлекся вниз по крутой тропке, и на смутно освещенной луной и далекими фонарями полянке – относительно горизонтальной, – отступив в тень кустов, я обнял ее, и ответом мне были столь нежные и сладкие нежности, каковым я до тех пор никогда не подвергался и каковые вообще в дефиците в наше торопливое и подмороженное время. Я расстегнул ее кофточку, ласкал прелестную маленькую грудь с довольно крупными и очень твердыми, тугой резины, сосками, и она изгибала свое узкое хрупкое тело, будто танцуя танец. В свою очередь она расстегнула мою рубаху, лизала мою кожу жарким языком, а бедра ее ходили взад-вперед.

Здесь было так укромно, все так располагало к немедленной близости, вот только как на грех меня держало в плену одно обстоятельство – я только что закончил курс бицилина, лечась от триппера, который подхватил у кого-то из девиц в той же Метелице. Наверное, я уже не мог бы заразить ее, но провокации еще не было, к тому ж – я дал подписку, которую взял у меня мрачный доктор с бородой Вельзевула и в очень сильных очках, отчего его еврейские очи за толстыми линзами выглядели просто чудовищно. Помнится, среди команд убери кожу, покажи головку, жми от корня, он сердито приговаривал ты же студент, тебе головой, а не х… работать надо, но после осмотра виновницы задумчиво заметил: что ж, я тебя понимаю…

Я ощупал и огладил ее всю, испещрил ее черную кожу тысячью поцелуев, вжимал в себя, сдавливая обеими руками ее попку под расстегнутыми брючками, пах горел, а член готов был выскочить из ширинки, как кобель из будки, но запрет, наложенный доктором, был еще сильнее желания, и, когда мы карабкались тою же тропинкой вверх, она, быть может, обдумывала загадку славянской души, ей чудилось, что нет ничего прекраснее, чем эта русская нежность и таинственная половая деликатность, хотя сигнал к отступлению подала сама, сказала, что ее леди могут рассердиться, если им что-нибудь понадобится, а ее нет.

Объятия, поцелуи, ласки – все повторилось на заднем сиденье такси, хоть я, не глядя, чувствовал, сколь это раздражает водителя. Страстно обнимала она меня и на ступеньках Украины, забирала своим пышущим ртом мои губы, прихватывая, кажется, щеки, но уж здесь-то не нужны были медиумические способности, чтоб знать, как пристально следят за нами десятки топтунов и наблюдателей, которых всегда пруд пруди у интуристовских гостиниц.

Я пытался отклонить ее непомерные нежности, но, быть может, она и это принимала за застенчивость, потому что была впервые в Москве и, конечно же, не представляла наших порядков. Она попросила у меня адрес, и я, злясь на советскую власть и на себя, объяснил ей, что для меня опасно получать ее письма – даже корреспонденция отца, исключительно научная, должна была идти строго через его кафедру. Тогда она спросила: ну а если ты приедешь в Лондон – ты позвонишь? И протянула визитную карточку. Что мне было ответить?

То и дело прикладывая пальцы к губам, а потом протягивая руку ко мне, отпечатывая на моем лице многие воздушные поцелуи, пятясь, она вошла наконец в гостиничный вход, и створки вращающихся дверей поглотили ее. Я повторил ее последнюю фразу: ай’л ваит е лэттер… И карточку ее долго хранил. Ее звали Элизабет Смит. Я так ей и не написал. И не только потому, что письма без обратного адреса просто не уходили из страны, а письма с обратным адресом равносильны были самодоносу. Дело не только в этом. В сущности, мне было нечего написать этой черной девочке, с которой – я твердо знал это – мне никогда не придется свидеться. Что было написать: что от триппера я уже вылечился; что по-прежнему желаю ее и помню ее поцелуи; что я вонт ту спенд май лав виз э герл лайк ю, но что я живу в стране, где люди не выбирают свои маршруты, и даже внутри границ направление их движения сплошь и рядом намечают другие; и что мне никогда не попасть в Лондон, потому что я не в коум-соу-моул, а также потому, что не бываю в Мавзолее.

Николай Климонтович