И тут повлажнеют у него глаза

Сентябрь 1st, 2011 от admin

Крик его не долетает до того берега, река уносит его вниз, растворяет в своем гуле. Иначе Учар не осмеливался бы произносить, да еще так громко самые святые для него, сокровенные слова, которые жили в самом потаенном уголке сердца.
И тут повлажнеют у него глаза, грудь заноет от сладкой тревоги, и он снова бросится в Катунь, плывя теперь уже назад, к Федосье. Плывя, он видит перед собой лишь воду, гребни воли, но иногда сошедшиеся под ним, противоборствующие волны вскинут его вверх, и он увидит Федосью, которая стоит у самой кромки берега и, не отрываясь, глядит, как он плывет к ней. Но когда Учар выходит на берег, Федосья обиженно надувает губы и отворачивается от него.
— Федосья, ты что мне кричала? — спросил Учар, подпрыгивая на одной ноге и похлопывая ухо, чтобы вышла вода.
— А ты не расслышал?
— Нет.
— Ну, раз не расслышал, то и не надо. А о чем ты кричал?
Он смущается.
— Не скажу. Так можно кричать, когда ты далеко.
— И я тогда не скажу…
Однажды, когда Учар, переплывя Катунь туда и обратно, вылез на берег, увидел, что у костра сидит Каллистрат. Долго его не было — возился с лодкой, делал новую и занимался пчелами. Хмуро посмотрел на Учара чуть косящими карими глазами, пошевелил мохнатыми бровями и проговорил медленно, задумчиво.
— Косили хорошо, ладно косили… Но вот если еще раз увижу тебя там,— показал плеткой на Катунь,— то парень… не обессудь… накажу. Эта река много душ сгубила.
После этого Учар, бывало, поплещется возле берега — и все. Боялся ослушаться Каллистрата. Учару и сейчас бы не поздоровилось, узнай Каллистрат, на что он решается…
Белая лошадь фыркнула и ткнулась губами в плечо хозяина. Затревожилась она, закрутила головой, видимо, волнение Учара передалось и ей. Лошади тоже надо собираться с силами перед решающей минутой. Учар потрепал лошадь за холку, вскочил на нее и направил к реке. И она послушно вошла в воду, закусывая удила, заскользила копытами по камням. Вот ноги ее перестали доставать дно, и Учар соскользнул со спины лошади. Он даже не почувствовал холода воды, мысли его были о другом.
«Лошадь, сын мой, никогда не утонет, — вспомнились слова отца,— лишь бы в уши ей не попала вода.
Если попадет хотя бы капля, считай — пропало». Это же гонор ил и Каллистрат.