Савелий узнал об этом

Сентябрь 1st, 2011 от admin

Не помнит Каллистрат, как они посадили картошку, как домой вернулся — словно во сне был. Ему казалось, что горы кружатся и кружатся в хороводе, а Катунь, вся солнечная, золоченая, смеялась ему и пела нежные песни. После этого он часто оказывался у ветхой избушки, кружил вокруг нее со сладкой болью в груди. Читать дальше »


Савелий узнал об этом, пригрозил Каллистрату, а тому, опьяненному любовью, все нипочем, отмахнулся, как от мухи.
Осенью справили свадьбу. Савелий тоже пришел, напился пьян, хотел учинить драку, но его быстро связали и макнули головой в бочку с водой, чтоб отошел. Л ночью загорелся у Каллистрата зарод сена. И Каллистрат знал, чьих это рук дело. Однако говорят: «Не пойман — не вор».
Аграфена очень даже пришлась ко двору. Недаром есть пословица: «Телка, отелившаяся впервые, очень любит свое дитя, а сирота — своих родственников». Да и верно, девушка, жившая в бедности и нужде, все умела делать по дому, никакой работой не гнушалась. Знала работу и обычаи русских от матери, работы и обычаи алтайцев от отца, потому что причастна была и к тем и другим. Она совершенно не выносила безделья, всегда-то она глядела прямыми глазами, понимала, что теперь она — замужняя женщина, что у нее дом, хозяйство. Диву давался Каллистрат, как это она поспевала до рассвета подоить коров, напоить телят, настряпать пельменей, пирожков. Прямо живой огонь — не девка. Одно сделает, тут же выскакивает во двор задать корму скотине, птице. Забежит в избу и примется за уборку, нравилась ей чистота в горницах. А вечерами вязала да напевала мужу. Говорила ласково: «Ты мужчина, возись с деревом да с железом, а по кухне и дому — я сама. Не надо мне помогать. Да я и не устаю. С чего уставать-то?»
Еще удивляло Каллистрата: ведь совсем молодая, а собирала лечебные травы везде и всюду — на покосе, в тайге ли. Знала, какая травка от какой болезни. К ней даже старые люди за советом приходили, и она не отказывала никому, врачевала местных людей. А за это благодарные жители несли в дом то одно, то другое. Огород она любила особенно, в нем все бегом да бегом. Поливала, окучивала, выпалывала сорняки тщательно. У нее огурцы и помидоры раньше поспевали, чем у других, и сами плоды вырастали ядренее, вкуснее. Такая работящая и умелая хозяйка в доме — великое дело. Поэтому у Каллистрата скот начал прибавляться. Пашни и огород пришлось расширить. Аграфсиа и там успевала. Никто за ней не мог угнаться, когда она сеяла, жала или вязала снопы А как косила она! Когда красивая и радостная женщина работает с охотою, то и всем вокруг хочется быть похожим на нее. Никто рядом с нею усталости не чувствует.

Каллистрат и этому не поверил

Сентябрь 1st, 2011 от admin

В этом же году у Каллистрата пали две коровы, и старушка Кудьюрчи определила причину — кто-то сглазил. И намекнула на Савелия. Читать дальше »

Каллистрат и этому не поверил. И только весной, когда кто-то застрелил его лошадь, согласился: да, может быть. Вспомнились ему заветные слова Савелия, сказанные когда еще были друзьями. Вот что он тогда сказал: «Видел ли ты, Каллистрат, девушку, которая живет со старушкой в урочище Койонду, что за Катунью? Такая красивая, ладная. Сильно нравится она мне. Только мои родители и слушать о ней не хотят Приданого-то у нее — кот наплакал. Отца нету, одна мать, старая, больная. Родниться-то надо с выгодой».
Но когда отец помер, Савелий посватался и получил отказ. И говорили, что Савелий в большом отчаянии хотел повеситься или утопиться. Но он не сделал ни того, ни другого.
Каллистрат в отместку Савелию решил взглянуть на ту девушку, самому убедиться, так уж она хороша или врут люди. Подкрался он по крутому берегу Кату-ни к месту, о котором говорил Савелий, и видел возле избушки-развалюхи девушку легкую, стройную, будто молодая козочка. Она сажала картошку. В девушке явно чувствовалась алтайская кровь. Глаза черные с ис-
коркой, нос прямой, русский, длинный, как вороново крыло, косы украшены алтайскими украшениями. Очень красивая девушка, ничего худого о пей язык не повернется сказать. Л то, что метиска, так это совсем не плохо: из обоих народов она взяла самое лучшее.
Рядом с девушкой сидела старушка, перебирала семенную кар юшку. Своей дряхлостью она еще больше подчеркивала молодость и привлекательность дочери.
Девушка увидела Каллистрата на яру, но не испугалась, а отчего-то улыбнулась ему. И от этой улыбки произошло с Каллистратом удивительное. Весь мир показался ему таким прекрасным, таким добрым, прямо музыка в сердце зазвенела, серебряные колокольчики запели. Обо всем на свете он враз позабыл. Спустился с яра, взял лопату из рук девушки и давай лунки копать. Усталости он никакой не чувствовал, будто не землей, а воздухом ворочал. Ему хотелось, чтобы это продолжалось долго-долго. Он готов был весь берег засадить кирюшкой. И чтобы незнакомая эта красавица бросала бы в каждую лунку по картошке, а он, Каллистрат, засыпал бы картошку землей, и сладко было бы ему от такой работы.

Каллистрат сел в лодку

Сентябрь 1st, 2011 от admin

Киллистрат грузно поднялся, пригнулся, чтобы не запениться головой за стропила, и пошел к выходу. Поскрипывая одним сапогом, стал спускаться по лестнице. Читать дальше »


Каллистрат сел в лодку, которую вчера смолил и шпаклевал весь день, неторопливо вытащил большой черный кисет и сосредоточенно стал сворачивать самокрутку. Думы его, как движения, были неторопливы и точны.
«Ну что же, ты не суетись, головы не теряй,— мысленно говорил он сам себе.— Начнешь суетиться и кидаться из стороны в сторону, это будет хуже беды. Надо перебрать в голове все выходы и на один из них решиться. Да и немного выходов-то, всего два. Один — уйти в тайгу, отсидеться там, пока хозяйство будут грабить. Другой выход — отбиваться. Уйти — тоже не просто. Чего доброго, подожгут еще усадьбу, если что не поглянется. А потом как? Был бы помоложе, можно бы и снова отстроиться. Деньжата есть, хотя и немного их. Но ведь сил-то прежних нету. Годы — их не бросишь, не продашь, давят на плечи. После погрома да пожара не подняться мне. А если и поднимешься, если здоровье положишь на это дело, все равно спокойствия не будет. Новая власть бедняков вон в коммуны зовет сбиваться, на таких-то, как я, власть косо смотрит… Отберут все ни за понюх табаку, тогда хоть суму вешай на шею да ступай по селам просить Христа ради. Неустойчивая жизнь пошла, непонятная… Не ведаешь завтрашнего… Как ни крути, а бросать двор на разграбление не резон… Надо попробовать отбиться.— Закурил, сощурился от дыма, глядел за борт, на горы, будто ждал оттуда какого-то ему одного понятного знака.— На Учара их четверо наскочило. К ним еще люди прибавятся, из банды же. Однако больше десятка быть не должно. Чем больше людей, тем меньше добычи на каждого придется. А Савелий с Евлампием жадны. Значит, с десяток их придет. С их стороны. А сколько нас наберется? Я да Учар — уже двое. Двух батраков уговорю, глядишь — и четверо. Уже не так страшно, тем более мы в засаде будем. Жаль, мужики из аилов ушли в тайгу за пантами. Воротятся, самое малое, через неделю. Старики одни остались. Может, сговорю двух-трех побойчее. Из ружей будут палить — и то помощь. Надо
Учара за винтовками в Кызыл-Кая. Он знает, где они хранятся. Парень ловкий, скоро привезет. А самому обойти все аилы. Старики боятся бандитов, но если пообещать каждому по винтовке — никто не откажется… Что ж, будем отбивался до последнего, а там уж, как говорится, бог не выдаст — свинья не сьест… Эх, Савелий, Савелий… вонючий ты человечишка,— покачал головой Каллистрат и поднялся. Вышел из лодки. Поскрипывая левым сапогом, поднялся на крыльцо дома, присел.— Ненасытен ты, прожорлив, как волк. До самой Монголии, до Китая торговцы твои, коробейники, все села, все аилы и стойбища обшарили. Твоим именем обманывают и обирают простодушный алтайский народ. Весь Алтай ты скупил, обокрал. И еще разбойничаешь, никак не насытишься. Награбленное белыми и бандитами прибрал. Жадные утоления не ведают, утроба твоя дырявая всегда голодна. Вот и до меня ты решил добраться. Ну что ж, Савелий, буду ждать гостенька дорогого, желанного. Припасу тебе подарочек — пулю острую, горячую. Клюнет она тебя — земля вздохнет с облегчением…»
Отцы Каллистрата и Савелия в это урочище пришли вместе. Поговаривали люди, что бежали они с какого-то степного рудника. Поэтому и выбрали глушь из глуши: с одной стороны, свирепая река, с другой — горы непроходимые. Никто их тут не сыщет. И еще беглецы рассудили, что лучше всего им жить среди алтайцев: народ-то таежный, беемпростный и в дружбе надежный. Уж они-то не выдадут. О чем ни спроси — «ничего не видели, ничего не слышали». Вот и весь сказ. Сунулись было новоселы к местным кержакам, но те бывших работных людей не приняли, дочерей своих за них не отдали — боялись веру свою опоганить. И тогда беглецы посватались к алтайцам. Те поглядели — люди как люди. Дома себе строили, скот начали разводить. Чем не женихи? Сыграли свадьбы пришлые люди, породнились с алтайцами. А вскоре оба разбогатели. Земли богатые, лесу сколько хочешь, знай работай, и все у тебя будет. Языку алтайскому выучились, и те, народ приветливый, на доброту отзывчивый, показали лучшие охотничьи угодья.
Отца Савелия — Прокопия — Каллистрат помнил хорошо. Такой же длиннющий, весь в рыжих волосьях, как этот Кулер. В году такого праздника не было, чтобы не приезжал к о ту Каллистрата Маркслу и не погулял дин дна-три. С ним непременно бывал и Савелий. Рад ему был Каллистрат, все же одногодок и поговорить можно, и поиграть. Ездили друг к другу в гости, друзьями были. Но дружба порушилась раз и навсегда вот из-за чего. Как-то в один из праздников Прокопий, пьяный вдрызг, вышел во двор по нужде да случайно свалил пчелиную колоду. Пчелы тучей налетели на него и нажалили до смерти. После такого случая разошлись их пути-дороги. Где ни окажутся вместе, отвернутся друг от друга и разом уходят, чтобы драки не получилось. А в этом году и у Каллистрата побывало несчастье. Пошел отец на охоту и угодил под снежную лавину. Люди болтают, будто бы наверху сидел Савелий, поджидал, что вроде бы следы его лыж видели. Но Каллистрат не поверил, не стал грешить на Савелия. Лавина, мол, она и есть лавина, под нее попасть очень даже просто. Кругом столько таких ущелий, куда, прежде чем войти, надо громко крикнуть, а лучше всего — выстрелить. Позабыл, видно, об этом отец и — вот беда.

Отчего-то торопятся

Сентябрь 1st, 2011 от admin

— Ты правильно думаешь, правдой живешь. А есть люди, которых и людьми назвать нельзя. Людишки… Значит, Савелий и Евлампий… Сватовья. И Кулер с ними. Щенок, из которого может вырасти волк. Складная компания. А тот, которого ты не узнал, что за повод-то схватился, тот — Платон. Главарь их. Не смог я от них откупиться. Запросили слишком много. Да еще и Федосью сватали… Так что ждал я их. Только не сейчас, а под осень, когда все припасы в амбарах. Да что-то рано они в гости запросились. Раньше срока. Читать дальше »


— Отчего-то торопятся,— сказал Учар и подумал, что, наверное, из-за Федосьи. Боятся, как бы Каллистрат не выдал ее за Учара. Из-за длинного Кулера стараются, из-за волчонка своего. От этих мыслей Учар даже по* краснел, жар его пробил. Ладно, что темно, Каллистрат не может разглядеть его лица.
— Спешат, спешат,— согласился Каллистрат.— В это время они что у меня могут взять? Только панты, больше ничего. А раз до нас дело дошло, значит, худы у них дела. С пантами сподручно в Китай бежать, там это как золото. Однако придавила их новая-то власть. Любая власть — она порядок любит и за разбой судит сурово. Никакая власть бандитов по головке не гладит» Почуяли конец, решили напоследок попить кровушки, обогатиться и — за перевалы. В банде и офицеры есть из Расеи, и другие белые. Провиант им нужен на до* рожку. Доберутся до нас — не помилуют,
— Как же быть-то? — спросил Учар.
— Сам думаю. Может, уйти нам всем в тайгу? Есть у меня потаенное займище, отсидимся там. Пускай бандиты хозяйничают, берут что надо. Хоть живы останемся. А добро — оно наживное. Будем работать — все у нас будет. С голоду не помрем.
— А если попробовать отбиться? — спросил Учар,
— Буду думать, сынок. Ты спи. Отоспись хорошенко. Иначе никакой помощник. Я пока домашним ничего не скажу. Подожду до утра. А там видно будет.

Учар виновато вздохнул

Сентябрь 1st, 2011 от admin

— Лодки не нашлось? — спросил Каллистрат осуждающе.
— Лодка-то была. Ключи кто-то спрятал.
— Да разве рассудительный мужик так поступает? — стал он корить Учара.— Кто же так делает? Подождал бы до утра. Читать дальше »


Учар виновато вздохнул и покосился на окно комнаты Федосьи. Там были задвинуты занавески. Может быть, она и глядит оттуда в щелочку, да незаметно, чтоб родители этого не увидели.
— Ой, что же это мы на дворе-то стоим? — засуетилась Аграфена.— Парень у нас ледышка ледышкой, а мы стоим, языки чешем.— Баню я днем топила. Не остыла еще. Беги прогрейся ладом. А потом и ужинать. Федосья пирожков напекла…
Темно под крышей. Из единственного окошечка на востоке брезжит жидкий рассвет, от которого едва-едва светлеет. Пахнет березовыми вениками, развешанными на чердаке, кожами и тесом крыши. Днем кровля сильно нагревается, и ночью здесь душно.
Учар лежит на своей постели, укрывшись шубой. В бане он хорошо прогрелся, поужинал и теперь отдыхает.
Каллистрат сидит рядом, тяжело задумавшись.
— Молодец, что ты все рассказал,— после долгого молчания произнес Каллистрат.— Спасибо тебе, сынок. Светлая у тебя душа.
От этих слов приятно стало Учару. Когда он был маленьким, Каллистрат говорил ему «сын мой» или «дитя мое» в редких случаях, когда особенно доволен был Учаром. Когда, например, Учар однажды нашел! в бурьяне любимый топор Каллистрата или первым находил на охоте свежий след зверя. А повзрослел Учар, и скупее на похвалу и на ласковые слова стал Каллистрат, хотя иногда с нежностью глядел на него.
— Как же я мог утаить? Ведь вы мне словно родные,— произнес Учар, смущаясь своей откровенностью.
- Разве можно за добро злом платить? Так люди не поступают.
Каллистрат задумчиво усмехнулся!

Нас с Каллжмратом двое

Сентябрь 1st, 2011 от admin

«Да что ни говори, а Каллистрат мне как отец,— подумал Учар.—Надо думать, как ему помочь. А тут еще и Федосья, она ведь дочь Каллистрата, и ее бандиты не пожалеют. Кулер — так тот может над ней и на другие. Но, надо драться. Читать дальше »

Нас с Каллжмратом двое, да еще Федосья. Она так знатно белкует. Вот только сможет ли стрелять в человека, хватит ли духу? Однако хватит духу, никуда не денется. Тут либо ты, либо тебя. Надо сказать Каллистрату, чтобы людей на помощь позвал. И еще у него два батрака. Выхода другого нет, придется воевать. Помогите мне, мои горы! Помогите, мои деревья! Помоги мне, Белая Лошадь! Помогите мне… Эх, была бы возможность перебраться опять на ту сторону, пришел бы к Салкыну, он бы сразу поднял своих комсомольцев. И тогда бы бандитов переловили. Сколько раз говорил Салкын: «Приходи к нам, Учар, будем вместе новую жизнь строить». А я все упрямился, как несмышленый теленок. Салкын прав в нашем споре, а не я. А прав он потому, что с ним вся молодежь. Со мной же — никого, я один, один-одинешенек, и помочь мне некому».
Учар въехал на крутой взгорок, и ему стал слышен голос реки Куркурек. Река эта — приток Катуни, и начинается она тоже с ледников Белухи. Будто барс на добычу кинулась Куркурек на Катунь, пересекла ее, будто белая стрела, задушила, перехватила ее могучее течение, и на много верст ее струи не теряют своего белого цвета, бегут вроде сами по себе, не смешиваясь с Катунью. В этой реке не то что купаться, страшно руку в нее опустить. Тут же подхватит, унесет, расплющит о камни. От грохота уши закладывает, голова кружится от завихрений ее летящих волн, и разговаривать на ее берегу можно только громко, чтобы услышать друг друга, почти кричать надо. Над рекой, как над кипящим котлом, всегда висит белый туман брызг, а брызги пронизывает радуга. Хорошо, что высокие берега реки поросли густым, непроходимым лесом. Ветви деревьев глушат звуки, и они умирают в ущелье.
На берегу этой разбивающейся о камни и воздух реки и стоит Каллистратов дом, уютно угнездившийся на таежной поляне. Двор окружен изгородью в два человеческих роста — сплошной лес, без щелочки, все прочно слажено.
В одном из окон заметен тусклый свет. Летом тут вообще не зажигали огня. Нечего рассиживаться при свете, надо спать, чтобы подняться с петухами и — работать. Коротка летняя ночь, как хвост у воробья. Но сейчас зажжена лампа, наверное, его, Учара, ждут.
Неподалеку от каллистратовского двора, моют островерхие аилы, избы и избушки, а то и просто сараюшки. В них живут алтайцы, перекочевавшие сюда недавно. Опасно стало жить, как раньше, в три-пять аилов — семей. Вокруг рыскают бандиты, грабят почем зря. Кучей все же лучше, можно и отпор дать. Алтайцы занимаются не только скотоводством, они также пашут землю, выращивают ячмень и картошку. Охотничают, рыбачат, короче, промышляют, кто как может Многие алтайцы помогают Каллистрату: пашут его пашни, косят ему сено, пасут скот, строят. Или маралов ловят для питомника, панты режут. Новая власть запрещает держать батраков, потому что это — эксплуатация, но руки у новой власти до этого отдаленного уголка пока не дошли, а значит — все можно. Поэтому те, кто победнее, нанимаются к Каллистрату батрачить, кормятся от него. Каллистратто богат. Как говорится: от хлеба да отломится, от мяса да отрежете, 01 масла да капнет. Отламывается, капает беднякам, они и не ропщут. Лучшего-то не видали.
Лишь только Учар выехал из леса на поляну, за и отродью свирепо залаял пес Тайгыл. Его лай тут же подхватили еще три собаки, забегали за изгородью, заскреблись, завыли. Горы вздрогнули, встрепенулись, все вокруг насторожилось. Собаки эти на ночь спускались с цепей, злые, что волки, разорвут любого, кто проникнет во двор. Каллистрат их всегда сам кормит. Иногда Учару, только что управившемуся со своими Захочется заодно и собак накормить, а тут же перехватит у пето ведро с едой и пойдет сам. Л если куда отлучается, кормит собак Федосья. Только ей доверяет это, больше никому. Батраков же к собакам не допускал совсем. К Учару собаки привыкли на охоте, к тому же они видят его каждый день, узнают его даже из-за изгороди. Даже шаг его коня обличают о! других.
И тут собаки так радостно заскулили, зацарапали лапами по тесинам, что у Учара теплом согрело душу: узнали-таки.
— А ну, цыть, змеи! — послышался через некоторое время окрик Каллистрата. Он долго возился с засовами, крючками, цепями. Наконец отворил калитку, Весь сонный, но во рту дымящая самокрутка.
— Ну, как, паря, съездил? Все ли ладно?
— Плохо съездил. Совсем плохо,— сказал Учар,
— Я говорил, зря едешь,— досадливо прогудел
Каллисчрак—Иода пылал, большая, опасная. Просил же: подожди меня, управлюсь с пчелами, на пару и поплывем. ..— Он пригляделся к Учару повнимательнее и изумленно вскрикнул:—Постой! Да ты же голый и мокрый! Тонул, чо ли? Бегом в избу!
Учар соскочил с лошади, снял узду и недоуздок. Из избы выглянула Аграфена.
— Однако, Учар приехал? — спросила она радостно и тут же пошла навстречу. Была она грузна, необхватна, а двигалась легко.— По что так припозднился-то? — заворчала она.— Небось ночью через Катунь переправлялся? Ой, беда с тобой, Учар! — И вдруг всплеснула руками.— О, господи… что с тобой? Поди, на коне плыл-то?
— На коне.

И лишь на следующий год пофартило Каллистрату

Сентябрь 1st, 2011 от admin

После этих слов всяк, у кого имелась хоть какая-нибудь лодчонка, стал шарить по Катуни, по всем ее берегам, протокам и заводям в поисках тайменя-великана. Да никому тот таймень на глаза не попадался. Читать дальше »

И лишь на следующий год пофартило Каллистрату, пронзила его острога царя Катуни.
Каллистрат на радостях взял Учара к себе домой Напоил его настоящим «фамильным» чаем с пряниками, подарил два аршина ситца — невиданное богатство. Из того материала мать сшила Учару рубашку и штаны, нарядный он ходил по селу, все завидовали. С той поры и зачастил Учар на ту сторону в гости к Каллистрату. Пил там чай с леденцами, играл с дочкой хозяев — Федосьей, носился по лугам с белым жеребенком-выкормышем. N ища чара тоже были лошади, два жеребца и много жеребят, однако Учару полюбился отчего-то каллистратовский снежно-белый, нынешняя его белая лошадь. Хозяйка, Аграфена, души не чаяла в мальчишке. Старательный он оказался, работящий, всем готов услужить. То телят пригонит с выпаса, то найдет курицу, спрятавшуюся в бурьян, чтобы снести там яичко. Да мало ли чего может мальчишка, везде его проворные руки и ноги требуются взрослым, не обойтись без них.
«Кто такой для меня Каллистрат? — спрашивал сейчас Учар, поторапливая белую лошадь.— Как отец был. На пищу и одежду сроду не скупился, хорошо кормил, за свой стол садил, одевал исправно, не отличишь от сыновей. Вместе с Федосьей в школу отправил. Какую сам работу делать умел, тому и его, Учара, обучил. Когда я заболел, Каллистрат в самую шугу переплыл на лодке Катунь, чтобы достать целебных трав у старой Элемчи, которая на всю округу славилась врачеванием.„. Много сделали для меня хорошего Каллистрат, его Аграфена и Федосья. А я? Что я сделал для него? Работал, сколько было сил. За овцами, за коровами его ходил, лошадей холил. Дрова, сено ему заготовлял. Дом помогал ему строить, амбары, баню, чуланы разные, изгородь. «Человек, когда душа у него лежит к другому человеку, много сделает для него хорошего»,— говаривал Каллистрат. А сколько я ему оленей словил? Ой, много…» — Учар опустил поводья, а белая лопшадь, чувствуя, что хозяин расслабился, остановилась, стала щипать траву.
Три года назад выпал такой глубокий снег, какого и старики не помнили. И вот, охотясь, Учар в ущелье Таш-Чеден — Каменная изгородь — наткнулся на стадо оленей, которым выход из ущелья закрыла скатившаяся с вершин снежная лавина. Их было шестнадцать, оленей-пленников, они так оголодали, что грызли кору деревьев. Учар прибежал домой, рассказал Каллистрату. Тот внезапно загорелся поимкой оленей, спешно оделся, и они, взяв лопаты, двинулись в тайгу. Три дня копали они, кожу на ладонях сбили, но проход-таки расчистили и пригнали животных к себе домой. С этого времени стал Каллистрат оленеводом. Он сразу как-то изменился. И характер у него стал другой, и движения, помолодел, повеселел. Раньше ходил задумчивый, разговаривал мало. «Пока слово скажешь — курица снесется»,—ворчала Аграфеиа. Л теперь иногда ни с того ни с сего вдруг рассмеется, хлопнет в ладоши. Но из-за той оленьей фермы чуть жилы не надорвали. Не ожидали ведь, что будет такое пополнение в хозяйстве, впрок кормов не заготовили. Пришлось покупать и возить сено издалека. Кое-как перезимовали, а в прошлом году, в теплое время, обнесли Кара-Туу — Черную гору — изгородью высотой в полтора аршина. К концу огораживания так отощали, что пришлось Каллистрату нанимать окрестных мужиков и ставить им угощение. Вошел во вкус новоиспеченный оленевод, решил еще маралов себе добыть в питомник. Снова собрался в горы зимой, хотя он человек уже в возрасте. Марала ловить — дело нелегкое, на это способен только молодой мужчина, мужчина из мужчин, молодец из молодцов, могущий вытерпеть все лишения и трудности. К весне марал заметно тощает, а снег становится сыпучим, словно крупа, ноги в снегу вязнут, ходить убродно. Вот в это-то время всегда Учар с братом и Салкыном уходили за маралами. На ногах широкие лыжи, обшитые снизу барсучьим мехом, в руках аркан, а за пазухой круг сухого сыра — курута, от которого и сыт будешь, и пить не захочешь. И больше у них ничего. Все остальное — лишний груз. Как выйдут охотники на свежий след, преследуют и день и два. Марал больше трех дней обычно не выдерживает, выбивается из сил и ложится на снег. Тут-то его надо заарканить и привязать к дереву. Да пожить недельку рядом, рвать для него сухую траву, обдирать лишайники с деревьев. На эту нетрудную работу сгодятся даже старики, приедут родители. Л сами охотники пойдут по следу другого марала.
Пожив некоторое время рядом с людьми, марал становится смирнее, привыкает к людям, иногда из рук траву и другой корм берет. И его уже можно вести домой. Один старик — впереди, на лошади, держит аркан, привязанный за рога, другой — сзади подгоняет и тоже за аркан держится. Марала обязательно надо вести так — вдвоем. Иначе он может ударить переднюю лошадь копытом. Удара марала боятся даже медведи, И вот таким образом доставляют марала к Каллистрату, а тот дает в награду нетеля или бычка.

Отчаялся уже

Сентябрь 1st, 2011 от admin

Человек подогнал лодку к берегу двумя взмахами весел, обмотал цепью тальниковый стволик. Полез в воду, туда, где краснела тряпочка, вытащил на песок огромную рыбину, из бока которой торчала деревянная ручка остроги. Читать дальше »


— Гляди, какая добыча,— проговорил он, довольно улыбаясь.— Покрупнее будет твоих мальков, а? Ты молодец, парнишка. Глаза у тебя вострые. Я-то мимо бы проплыл и не заметил бы свою острогу. Награжу тебя, награжу… Знал бы ты, сколько я охотился за этим тайменем. Я его еще утром ажио в самом Айры-Таше засек острогой, но он уволок ее. Все протоки проплыл, уморился, как черт. Думал, и не найду. Отчаялся уже.
Этот чернобородый сильный человек и был Каллистратом. И подумалось тогда Учару, что такой огромный человек и рыб должен ловить тоже огромных, под стать себе. Когда тайменя взвалили на лошадь, то голова его и хвост почти касались земли.
Отчего же Каллистрат так радовался добыче? Рыбину эту первую увидел Филарет, самый богатый человек; старость он увлекся рыбалкой. Почти каждый вечер садился в лодку, батрак освещал ему воду горящею берестою, а сам Филарет бил острогами рыб. Домой возвращались — лодка чуть не тонула от тяжести. В одну из таких ночей наткнулись они на тайменя-великана. Филарет сначала принял ‘ его за потонувшее бревно, а когда разглядел — таймень. Стоит в затишке, чернея широкой спиной, отдыхает, медленно шевеля плавниками-крыльями. Филарет даже дышать перестал. Осторожно приблизился, взмахнул самой большой острогой. Но лодка отчего-то качнулась, и Филарет промахнулся. Рыбина ударила хвостом, окатила Филарета водой и молнией ушла в глубину. После этого Филарет совсем свихнулся. Забросил все дела, стал шастать на лодке по Катуни — искал того тайменя. Другой рыбы для него не существовало. «Не должна была качнуться лодка,— говорил он всем.— Почему она качнулась? Видать, того тайменя послала мне судьба за мои грехи. Если не убью до ледостава — не жить мне на белом свете. Хозяин тверди — я, хозяин воды — тот таймень. Кто из нас пересилит?»
Осенней темной ночью тот таймень опять встретился Филарету. И опять промахнулся Филарет, потому что снова лодка качнулась. Бороду рвал старик от отчаяния и не заметил, как лодка его попала в стремнину. Ее и разбило о камни, а плавать Филарет не умел, да и кто выплывет живым из грозных катунских порогов?
Батрак, что светил Филарету берестой, спасся чудом и поведал, что Филарет будто бы сказал: «Кто убьет ту рыбину, пусть заместо меня будет властителем всех кержацких земель».

Пуститься в погоню?

Сентябрь 1st, 2011 от admin

Бандиты разом вскочили на коней. Копыта зацокали о камни, высекая искры, и вскоре затихло все.
Уча)) поднялся с земли. Что делать? Читать дальше »

Пуститься в погоню? Застрелят. А до милиции далеко — два дня пути. В бессилии Учар смотрит во тьму и почему-то ему видится сохатый. Зверь молод, силен, радуется жизни, солнцу, тайге и траве, его пьянит запах важенок. Он несется по тайге, изнывая от любви, мчится за важенкой. Вот-вот он ее настигнет, но тут что-то тяжелое, злое ударил в голову. Однако сохатый старается не замечать боли, он мчится и мчится, оберегая ветвистые рога, хотя можно их уже и не беречь. Скоро затрещат в лесу кусты, сухой валежник, и сохатый рухнет на землю. И тут же снова наступит полная тишина, будто ничего и не случилось. Разве только что с радостным карканьем подлетит ворона и начнет скликать сородичей на пир.
Вот и сейчас будто бы ничего не произошло в мире. Небо спокойно, звезды подмигивают сверху. Они ничего не слышали, ничем о не видели. Под ногами, во тьме, поблескивает Катупь, урчит, охает. В густом лесу — ни звука, ни движения. Лиственницы вершинами будто вросли в черноту неба, дремлют в тиши, от них веет запахом живицы и молодой хвои. Только в ночи носится, тревожно крича, какая-то малая птичка. Нет, это не птичка, потерявшая гнездо, это сердце Учара мечется в груди и не находит покоя.
«Поджидали они меня или я им случайно повстречался? — силится понять Учар.— Откуда они могли знать, что именно сегодня я поплыву на этот берег? Ничего не понятно. Ясно одно, что они хотят ограбить Каллистрата, да еще с моей помощью. А что они у него хотят взять? Рога — панты? Да, есть у него срезанные молодые пушистые рога. Целых двадцать две штуки. И еще два рога, что мы с братом добыли в Кара-Тайге. Но зачем им эти рога? А может, из-за меда? Но мед только-только начали качать, мало его у Каллистрата. Нет, не мед им нужен. Что же тогда? Масла сейчас тоже мало. А вот мука у него есть. Спрятанная мука. Нет, она им тоже не нужна. Может, золото хотят найти? А есть ли оно у Каллистрата? Он никогда не говорил о золоту. Э-э, да зачем чужое добро считать,— устыдил себя Учар.— Надо думать, как выйти из такой беды. И сперва надо решить: рассказать о происшедшем Каллистрату или лучше промолчать? А что, если просто убежать? Алтай большой, можно где-нибудь затеряться. Нет, так нельзя, люди все узнают. Назовут трусом и проклянут. Да и бандиты обещали весь род вырезать. Так что убегать нельзя. Значит, я должен все рассказать Каллистрату и помочь ему. Он ведь так хорошо ко мне относится, верит мне, как своему сыну».
Вспомнилось… Стояло зеленое лето. И земля, и деревья; и камни, и вода, и даже воздух — все было зеленым, ласковым. Учар шестилетним мальчишкой ловил рыбу в тихой протоке Катуни. Вода там стоялая, до самого дна прогрета солнцем и потому теплая. Учар осторожно шарил под камнями у самого берега, вылавливая усатых османчиков, складывал их в ямку с водой, чтобы потом отнести своему щенку, который до рыбок был очень охоч. Солнечные лучи не пронизывали воду, а отражались от поверхности, слепили глаза. Было очень жарко даже в воде. Мальков было много-много, они шныряли по дну темными стайками. Помнится, он, Учар, выступающий из воды, под которым поймал уже с десяток османчиков, и тут, возле самого берега, среди покачивающихся на воде сучьев, сухих листьев и другого хлама, разглядел лоскуток красной материи. Пока он разглядывал находку и гадал, что же это может быть, услышал плеск весел и, обернувшись, увидел подплывающую лодку, в которой сидел человек, судя по широким, плечам, большого роста. А главное — он был русский. С черной густой бородой, с лоснящимся от пота красным лицом. Белая рубашка вся промокла на его груди и прилипла к телу. Наверное, давно и долго он плыл, вот и вспотел. Испугался Учар. А вдруг этот огромный человек — сам хозяин воды? Тогда он может забрать мальчишку к себе и никогда не отпустит. Заставит жить под водой и там, в глубине, ловить ему рыб.
Человек подплыл совсем близко. Учар так и присел от страха. По юг улыбнулся, и улыбка у него оказалась добрая.
— Эй, сынок! Острогу тут не видел? — прокричал он могучим голосом, перестав грести веслами.— На конце красная тряпочка!
— Видел, видел,— обрадовался Учар.— Во-он лежит!

А жить-то хочется

Сентябрь 1st, 2011 от admin

— Выбирай: жизнь али смерть? — продребезжал еще один старческий голос. А это — пасечник с Мар-чаты Савелий. Где Савелий — там ссора и драка. Горько было Учару, но он вдруг рассмеялся.
— Чего ржешь-то? — спросил Савелий. Читать дальше »


— Смешно выходит, — сказал Учар.— Катунь только что переплыл. Думал — утону, уж на дно тащило, еле выбрался. И тут вы. Опять смерть предлагаете. Так между смертями и хожу, выбираю. Не знаю, какая лучше.
— А жить-то хочется.
— Хочется,— вздохнул Учар.— Врать не буду. Хочется.
— Тогда выкладывай: где ключи Каллистрат прячет? — Голос тоненький, мальчишечий. Да это же Кулер! Батрак пасечника Савелия. Он одно время крутился возле Федосьи, но Каллистрат живо показал ему от ворот поворот. Если Кулер тут — хорошего не жди. Уж он-то расправится с соперником.
— Откуда я знаю? Он мне их не показывал.
— Ну, хватит, парень,— сказал Савелий и легонько ткнул острием ножа Учару в грудь—Жди нас завтра в полночь…
— Три раза сова прокричит,— подсказал Кулер.
— Вот. Сова прокричит, значит, мы уже тут. Откроешь ворота. Собак загодя привяжешь. С ключами от амбара встречай. Понял? Да гляди, не проспи. Сонного прирежем.
— А постараешься — в долю возьмем. Денежки за пазуху и кати, куда хочешь. С деньгами не пропадешь,— сказал тот, что на лошади.— Почище каллист-ратовского хозяйство заведешь… Но коли предашь — весь твой род вырежем… Что ты молчишь? Язык со страха проглотил? Ладно… отпустите его.
Соскользнул с груди аркан. Сорвали повязку с глаз.

Да это же бандиты

Сентябрь 1st, 2011 от admin

Из темноты выскочили два всадника. Один из них схватил за повод и остановил белую лошадь.
Учар даже ничего не понял. Услышав окрик, он и не думал убегать. Людей на этом берегу он всех знал, и мало ли зачем могли его остановить. Сзади загремели камни под копытами. Их много тут. Что они делают ночью? Читать дальше »


«Да это же бандиты,— екнуло сердце у Учара. Он огляделся, но с места пока не сдвинулся. Внизу — Катунь, из которой только что выбрался едва живой. Рядом — голая скала, на нее и змея не заползет. Одна надежда, что темно. Можно соскользнуть со спины лошади и шмыгнуть в кусты.
— Помоги, Алтай-батюшка, — прошептал Учар, готовясь к прыжку, но в тот же миг волосяной аркан обвился вокруг него, туго стянув грудь.
— Слезай,— приказал тот, что держал лошадь за повод.
Учара сдернули на землю. Сами они тоже слезли с лошадей. Только тот, который держал белую лошадь, остался в седле. Их было четверо. Один из них приблизился к Учару и завязал ему глаза.
«Все,— подумал Учар,— теперь не вырваться. И надо же: переборол Катунь и попал к бандитам в лапы. Как несправедливо…»
Спросил:
— Что вы хотите со мной делать? Если ограбить, то зря время теряете. Часов у меня сроду не водилось. Денег — тоже. Табак не курю, водку не пью.— Проговорил и тут же с горечью подумал: «А белая лошадь, а узда-недоуздок, чумбур волосяной? Все заберут».
— Мы и у голого найдем, что взять,— усмехнулся тот, что сидел на коне. Голос его Учару показался знакомым.
— Найдем, найдем,— довольно пробасил другой. Это Евлампий, у которого маральник в верховьях.— Ты ведь вроде приемыш Каллистрата, а, парень? Так или я обознался?
— Не обознался.

Сучья больно царапнули тело

Сентябрь 1st, 2011 от admin

Как ни старался Учар, а не поспевал за белой лошадью. Берег должен быть скоро — течение быстрое, сильное, да и по времени пора бы. Скорее бы берег. Читать дальше »


— К Федосье… К Федосье,— шепчет он беззвучно онемевшими губами.— Надо сказать ей о своей любви. Сколько можно мучиться… Но как отважиться? Вдруг скажет «нет»? Как тогда жить? А Шыранкай? Тоже ведь хорошая девушка. И по ней сердце тоскует.
Тут Учар вздыбился вместе с волной и различил плавун. Тот несся прямо на него. «Только его не хватало»,— тоскливо подумал Учар. Он выпустил чумбур и, не успев глотнуть воздуха, нырнул вглубь. Сучья больно царапнули тело, продирая одежду. Один из сучьев больно ткнулся в плечо, подтолкнул вниз, поволок. Грудь вот-вот разорвется без воздуха. Однако сук легко сломался, и длинное ветвистое тело плавуна прошло над ним. Учар выскочил на воздух, радуясь, что так все легко обошлось, и вспомнил про лошадь. Он огляделся, но поверхность реки была пуста. Неужели коня ударило плавуном и утопило?
«Лошадь, крылья мои… где же ты есть? Неужели коварная Катунь, видя, что не может со мной справиться, решила взять моего коня и хоть этим мне досадить?»
А силы у Учара кончались, мочь, страхи, волнения, тот плавун и особенно потеря коня измотали его. Руки и ноги, словно ватные, едва шевелятся, воздуха не хватает? в голове гудит, не слыхать даже рева Катуни*
«Нет, нет, слышно,— грезится ему.— Что это за звуки? Да это же песня… Песня красивая, сказочная.. » И оказывается, вокруг не темень, а ясный, сверкающий день! Воду расцвечивает радуга, плоть воды прозрачна, а на днях — хоровод звезд… А там, среди звезд, ярких, посверкивающих, плавает девушка с зелеными волосами. Волосы извиваются в струях, и сама она вся в блестках, вся такая трепещущая… Мягки, неуловимы ее движения. Это она поет и плывет к нему, к Учару, извиваясь в волнах, протянув к нему белые, как кусочки сахара, руки. «Ты не Федосья! Не Шыранкай!» — хочет громко закричать Учар и не может, только отмахиваемся от нее, безголосый, задыхающийся от отчаяния.
И в этот миг пальцы его касаются чего-то твердого, гибкого. Они ухватываются, подтягивают обмякшее тело к поверхности воды, и Учар жадно вдыхает воздух. Ноги его нащупывают скользкое, убегающее из-под него дно. В помутневшем сознании искрой проносится мысль* «Берег. Надо поднатужиться».
Девушка печально улыбнулась из глуби, перестала петь и растворилась в черной толще воды. Краски померкли, сгустились, погасла радуга, но он разглядел над собой ветвь дерева.
Едва отдышавшись, он скал карабкаться на крутой берег. И только сейчас понял, что он весь разбит, перемолот, перетерт, смят Катунью. Саднило плечо и колени, ободранные о скалы, но зато он жив! Как хорошо жить!
Поднявшись па тропу, идущую вдоль берега, Учар сразу же увидел свою белую лошадь. Она поджидала его. Учар подбежал к ней, стал гладить ее. Лошадь, вся мокрая, дрожала от холода, да Учар и сам дрожал. Тогда он вскочил на лошадь, и она, не дожидаясь понуканий, пошла в сторону дома.
-— Стой! — послышался вдруг резкий окрик.

В этом месте река до середины ровная

Сентябрь 1st, 2011 от admin

«Еще хороший пловец — свинья,— улыбаясь, говорит отец.— Ее в воде хоть обухом бей — не утонет». Каллистрат согласно кивает головой: «Конечно, вон сколько в ней сала, а оно — легкое».
Учар понял, что он на середине Катуни. Читать дальше »

В этом месте река до середины ровная, спокойная, а дальше она станет свирепой. Столько будет водоворотов, перехлестывающихся течений, а особенно она сильна у берега, прямо вся кипит от злости, будто собирается его размыть. Там и подводные камни выставили свои острые хребты. Не дай бог на них выплыть, распорют сразу. Коряга-плывун может попасться. Но не должно так случиться, да и сила у Учара еще есть. Он может плыть даже не держась за чумбур.
«Л как змея плывет, вы видели? — спрашивает отец у Каллистрата.— Я на лодке плыл и видел. У нее за щеками вздуваются два белых пузыря, которые поддерживают ее голову на плаву. Значит, ей тоже не утонуть». Каллистрат соглашается: «Не утонуть».
«Эх, Катунь родная…— думает Учар. Сколько раз я тебя переплывал. Неужели на этот раз ты меня поборешь?» В прошлом году решил однажды переехать стеку на санях. Катунь только что встала, лед блестел и был прозрачен— дно просматривалось, как сквозь стекло. Л будь что будет, решил тогда Учар, огрел плеткой белую лошадь, направляя ее на лед. Знал, что лошадь перед этим хорошо отдохнула, подковы у нее новые, не упадет, не остановится. Ай, какой «дурак… Зачем торопился. Вечно терпения не хватает. || Лед весь затрещал от берега до берега, прогнулся, темная вода выступила на поверхность. Учара даже пот прошиб от страха, и он принялся настегивать свою белую лошадь и орать: «Но, но! Чу! Чу!» На русском и алтайском языках ее подгонял. Лошадь и сама испугалась, дико косила на хозяина белым глазом и мчалась во весь дух. Стоило ей чуть ослабить бег, как они бы тут же провалились под лед. Когда выскочили на берег, задок у саней был весь мокрый. Сама белая лошадь долго не могла отдышаться, нервно прядала ушами и все оглядывалась на реку. Ей тоже не верилось, что выбрались благополучно.
Но как же непоседлив Учар. Жизнь его учит, учит и никак по лжи осторожной и осмотрительности. Зима стояла мягкая. В январе похолодало, реку сковало льдом, осталась полынья шириною в пять, которая никак не затягивалась. И вздумалось Учару положить на полынью две березы. Шуга, мол, задержится в ветвях, застынет, вот тебе и мостик. Срубил деревья повыше, поветвистее. На белой лошади приволок к полынье. Первую березу река сразу же затянула под лед. Вторую Учар стал продвигать комлем вперед и не заметил, как очутился в воде. Испугался сильно, но постарался успокоиться. Скинул шубу, хотел пимы снять, да не смог. Стал медленно, осторожно, хватаясь за ветки, подтягиваться к кромке льда. Трудно сказать, сколько времени прошло, пока он выполз на лед. Ох, и забегали Аграфена, Федосья и Каллистрат, увидев примчавшегося на лошади Учара, всего обледеневшего, как сосулька. Положили на кровать, укрыли горою одеял, шуб. Каллистрат налил стакан спирта, только Учар пить его не стал. А вот от чая не отказался. Почти кипяток глотал с малиной.
Наутро проснулся — свежий и здоровый.

Темно ночью на реке, страшно

Сентябрь 1st, 2011 от admin

Учар плыл, держа чумбур накоротке, почти касаясь крупа лошади. Так ему было легче, потому что круп заслонял его от течения. Читать дальше »

Но таким образом можно было угодить под копыта. И он, отпустив чумбур подлиннее, пропустил лошадь вперед, выгребая руками изо всех сил, чтобы чумбур сильно не натягивался. Однако, как ни старался, животное плыло быстрее, тянуло его за собою. Самое лучшее и для него и для лошади было бы держаться за хвост. Но хвост далеко впереди, до него не дотянуться.
Темно ночью на реке, страшно. Не видать ни берега, ни гор, ни неба. Только иногда впереди вспыхнет гребень волны, будто освещенный нутряным светом, и тотчас погаснет. Уже голова закружилась без привычных ориентиров. Учар стал терять уверенность, что плывет туда, куда надо. Но он подстегнул себя мыслью, что лошадь не должна заблудиться, она стремится к дому. Вот только бы чумбур не упустить.
«А корова тоже не утонет,— слышится голос отца.— Да и как ей утонуть с таким огромным брюхом, полным воздуха. Ее течением может далеко унести, но все равно она где-нибудь да выберется».
Это правда. В засушливые годы здешние люд собьют, бывало, коров в стадо, прижмут к воде и — ш, плыли коровы на тот берег, на новые пастбища. И т одна, как бы ни была худа корова, не утонет. А домой они вечером сами приплывут.
«А самый лучший пловец,— звучит в голове спокойный голос отца,— это козел — элик. Он скок с берега и почти бежит по воде. Будто прямую черту проводит через Катунь. Выскакивает почти напротив того места, откуда прыгнул. А марал •— он слабак в воде. Если волк его преследует или собака — ни за что не станет переплывать реку. Зайдет в воду по колено, уставит рога на врага и стоит. И зачем он так стоит, дурак? Ему надо плыть, а он стоит. Потом смотришь, согнулся марал дугою от холода. А там и лег».
Каллистрат говорил: «Костный мозг у марала быстро застывает, потому и погибает. Из казана вынул горячую кость, но не успеешь до рта донести — уже застыло».
И это верно. В прошлую зиму шел Учар через Катунь, брел по глубокому снегу и запнулся обо что-то.
Разгреб снег — увиден тень и рога, па которых было шесть отростков. Потом узнал, что марала в воду загнала собака.

И тут повлажнеют у него глаза

Сентябрь 1st, 2011 от admin

Крик его не долетает до того берега, река уносит его вниз, растворяет в своем гуле. Иначе Учар не осмеливался бы произносить, да еще так громко самые святые для него, сокровенные слова, которые жили в самом потаенном уголке сердца. Читать дальше »


И тут повлажнеют у него глаза, грудь заноет от сладкой тревоги, и он снова бросится в Катунь, плывя теперь уже назад, к Федосье. Плывя, он видит перед собой лишь воду, гребни воли, но иногда сошедшиеся под ним, противоборствующие волны вскинут его вверх, и он увидит Федосью, которая стоит у самой кромки берега и, не отрываясь, глядит, как он плывет к ней. Но когда Учар выходит на берег, Федосья обиженно надувает губы и отворачивается от него.
— Федосья, ты что мне кричала? — спросил Учар, подпрыгивая на одной ноге и похлопывая ухо, чтобы вышла вода.
— А ты не расслышал?
— Нет.
— Ну, раз не расслышал, то и не надо. А о чем ты кричал?
Он смущается.
— Не скажу. Так можно кричать, когда ты далеко.
— И я тогда не скажу…
Однажды, когда Учар, переплывя Катунь туда и обратно, вылез на берег, увидел, что у костра сидит Каллистрат. Долго его не было — возился с лодкой, делал новую и занимался пчелами. Хмуро посмотрел на Учара чуть косящими карими глазами, пошевелил мохнатыми бровями и проговорил медленно, задумчиво.
— Косили хорошо, ладно косили… Но вот если еще раз увижу тебя там,— показал плеткой на Катунь,— то парень… не обессудь… накажу. Эта река много душ сгубила.
После этого Учар, бывало, поплещется возле берега — и все. Боялся ослушаться Каллистрата. Учару и сейчас бы не поздоровилось, узнай Каллистрат, на что он решается…
Белая лошадь фыркнула и ткнулась губами в плечо хозяина. Затревожилась она, закрутила головой, видимо, волнение Учара передалось и ей. Лошади тоже надо собираться с силами перед решающей минутой. Учар потрепал лошадь за холку, вскочил на нее и направил к реке. И она послушно вошла в воду, закусывая удила, заскользила копытами по камням. Вот ноги ее перестали доставать дно, и Учар соскользнул со спины лошади. Он даже не почувствовал холода воды, мысли его были о другом.
«Лошадь, сын мой, никогда не утонет, — вспомнились слова отца,— лишь бы в уши ей не попала вода.
Если попадет хотя бы капля, считай — пропало». Это же гонор ил и Каллистрат.

Учару даже показалось

Сентябрь 1st, 2011 от admin

Учар порывисто вскочил с песка и прыгнул в волны. И тут-то он понял, как опрометчиво поступил. Волны скрутили его, навалились всей тяжестью. Дно реки затягивало его в свою ледяную, страшную глубь. Читать дальше »


Учару даже показалось, что у Катуни вообще нет дна. Все замельтешило в глазах Учара, и он даже явственно услышал истошный, как по покойнику, крик матери. Он не успевал глотнуть воздуха, грудь разрывалась, огненные круги застлали весь мир, Салкын вытащил его за волосы на берег, где воздух и свет. По Учар был настойчивый. После этого он все же переплыл реку, и каждый год он три-четыре раза преодолевал Катунь. А в прошлое лето — почти ежедневно. Покосы Каллистрата растянулись по всему берегу. На берегу же стоял и шалаш. Нанял Каллистрат восемь косарей, Учара поставили во главе их, а Федосья поварила. Все лето стояли погожие дни, было так жарко, что рассыхались клинья на косах и граблях. Придя с покоса к шалашу на обед, Учар сразу же бросался в реку — охладиться.
— Не надо, Учар, прошу тебя,— умоляла Федосья, и зеленоватые глаза ее становились печальными.— Боюсь я за тебя. Л не послушаешься — пожалуюсь отцу.
И меднолицый от солнца Учар радостно улыбался. Как хороша жизнь! Как хорошо жить! Горы вокруг будто хвастаются своей красотой одна перед другой. Все они одеты в зеленые шубы густых лесов, белым пламенем в летней синеве светятся их короны — ледники. В медленном танце кружатся поляны с цветами. Отовсюду струится пьянящий запах меда, живицы и свежескошенной травы. Все вокруг растет, цветет, тянется к солнцу, наливается, крепнет, живет, радуется, ожидает лучшего. А Катунь такая светлая, чистая, глазам больно на нее глядеть — ослепляет, и гул у нее ровный, спокойный, мягкий. А на том берегу Катуни — шалаш из целого стога сена. Неподалеку — очаг, в нем — огонь с незаметным отсюда жидким дымом. А возле огня «— Федосья, девушка, пахнущая солнцем, огнем, и рядом с нею — он, Учар. Учар высок и строен, словно молодая лиственница, мышцы его крепки, как наросты на березе, гибок он, будто снежный барс — ирбис, и совсем не знает, что такое усталость. С самого рассвета он косит, а не устал, до самой темноты будет косить, пока глазам видно, и не устанет, нет. А косари, товарищи его, мужики ядреные, как на подбор, в самой мужской силе. Они не отдыхать сюда пришли, а на заработки. И как косят! Но прокос у Учара шире и чище, чем у них. Вот впереди трава по пояс, густая. Но Учар преодолевает ее и оглядывается. Трапа уложена в ровный валок, цветок к цветку, стебель к стеблю, а на поляне чисто и ровно, как во дворе доброго хозяина, А вся сила и удаль в Учаре оттого, что на него, как ему чудится, глядит издали Федосья, глядит и любуется им.
Не слыша предостерегающих слов Федосьи, Учар с ходу бросается в реку. Как хорошо! Катунь обжигает его, хлещет его по щекам упругими волнами, встряхивает, начинает мять его тело, но Учар сильнее реки. Он молод, здоров, уверен в себе и потому легко переплывает Катунь. Но разуверься он в себе — и конец, судорога сведет руки и ноги. Правда, на этот случай у него всегда при себе булавка, но что она по сравнению с уверенностью.
С каким вдохновением он плыл! В мыслях вытягивал свое тело тоньше иглы. Пружинил, отталкивался, натягивался, как тетива лука. А если вспыхнут впереди белые-белые буруны, набирал полную грудь воздуха и нырял поглубже. Там, как ему казалось, течение послабее. Иногда откроет глаза в глубине и видит: толщу воды пронизывает цветная радуга, камни переливаются в золотых спицах солнца, и золотистые рыбы стоят спокойно на дне, едва шевеля плавниками. Здесь, в глубине, так заметны несущиеся струи воды, ее завихрения, тугие жгуты и перепады. В спокойных местах можно лечь на спину и отдышаться. Но не дай бог попасть в водоворот, где река всем телом ударяется об скалу и, оглушенная, начинает закручиваться, ища выхода.
И вот Учар, дрожа от холода, выползает на берег, едва ощущая себя, и зарывается в горячий песок. Лежит себе, греется, блаженствует. А Федосья на том берегу, мелькая цветастым сарафаном, мечется, будто наседка, птенцы которой — о, ужас! — утиной стайкой заскользили по воде. Федосья кричит что-то ему, и Учар, не в силах удержаться, вскочит на ноги и закричит во все горло:
— Федо-о-сья-а-а! Я люблю тебя-я-а! Федось-я-я-а-а!

Красивее, сильнее, храбрее тебя мужчин ласкала

Сентябрь 1st, 2011 от admin

— Э-э, сынок,— шумит она,— остановись, не добавляй нового горя своим родителям,— а сама бьется, ворочается в своем каменном ложе, свивается в жгут, распускается гривой, взвихривается огромным водяным веретеном, бешеной стрелою несется вперед.— Знай, парень,— шипит она, приплясывая и подмигивая,— в эту безлунную ночь я не мать тебе, а коварная любовница, ослепительная, ненасытная женщина. Читать дальше »

Красивее, сильнее, храбрее тебя мужчин ласкала. И никто из них не смог вырваться из моих объятий. Все они навеки мои, они — во мне. Души их, вечно молодые, светлыми струями извиваются среди моих волн, сверкают незакрытыми глазами сквозь толщу моих вод. Хорошо им во мне, раздольно, но все равно просятся они на землю, ищут пологий берег, чтобы выплеснуться на твердь, ищут тихие заводи, чтобы отдохнуть от моих ласк. Вам, земным, нужен покой, а я спокойной быть не могу, я — вода, а это — вечное движение и течение. Моим жертвам никогда не успокоиться. Если и ты этого жаждешь, то иди ко мне. Я тебе покажу красоту сказочную, невиданную живым. Ты услышишь песни волшебные, которые до ушей земных людей не долетали. Я — чиста, я — ослепительна, я всегда — новая, мои ласки неуемны и дурманящи, слаще их не бывает на свете. Я — синяя, я — зеленая, холодная, как лед, и горячая, как кипяток в казане. Я красивее земли, потому что поминутно обновляюсь соками ледников. Иди ко мне, мой юный парень. Вкуси меня и не узнаешь покоя, как ни я.
— Ты зря пугаешь меня, Катунь,— проговорил Учар п весь напружинился и приблизился к кромке текучей йоды.— Я силен, и мы с тобой поспорим, кто кого. Я — изюбр, вышедший на схватку с соперником, я — медведица, защищающая своего детеныша. Я — натянутый лук, готовый пустить оперенную стрелу во врага. Я — таймень, несущийся к тому берегу, разрезающий алыми плавниками упругость холодных вод. Я иду к своей Федосье, и никто меня не остановит, даже ты, Катунь. А что ты красива — это правда. Ой, как красива… Ты так свирепа и неистова в эту ночь. Но я вижу себя на твоей середине, плывущего наперерез волнам.
И Учар, ведя лошадь на поводу, зашагал вверх против течения. Он знал, что надо подняться почти на версту, потому что его сильно снесет вместе с белой лошадью. Там, внизу, на той стороне, есть опасный бом — скалистый обрыв и вечно ревущие пороги — быки. Если попадешь туда — разобьет вдребезги. Берег сложен из скользких, крутых скал, не за что зацепиться, если и останешься жив.
«Переплыву я, переплыву. Должен переплыть»,— вертится в голове Учара. А белая лошадь уже почуяла, что придется плыть по холодной реке. Тревожно ей, тонкую кожу пробивает дрожь, и идет она понуро за хозяином.
Впервые Учар переплыл Катунь в пятнадцать лет. Они тогда лежали с Салкыном на горячем песке и глядели на противоположный берег. И Учар сказал:
— Переплыть бы вон к тем кустам крыжовника. Ох и наелись бы, гляди, какой он красный.
— А это вовсе не крыжовник,— возразил Салкын.— Это шиповник. Неужели не видишь?
— Нет, крыжовник.
— Шиповник.
— Спорим? — протянул руку Салкын.
— Спорим. А на что?
— На десять щелчков. Пять по лбу, пять по носу.
— Идет!

Их нашли через три дня в тайге

Сентябрь 1st, 2011 от admin

Учар придержал козленку ноги, чтобы не брыкался.
— Ты не бойся нас, мы не взаправду. Мы играем,— сказал Салкын трепещущему козленку и полоснул его по животу ножичком, который всегда носил с собою в ножнах. Полоснул и тут же вскрикнул: — Ой, я думал, режу обушком, а оказалось — острием! Что я наделал!
На животе козленка выступила кровь, — Бежим скорее! — крикнул Учар. И мальчишки помчались со всех ног куда глаза глядят, думая, что убегут далеко-далеко, где их никто не найдет. Читать дальше »


Их нашли через три дня в тайге оголодавших, оборванных. Они были столь жалки, что их и наказывать не стали. А с козленком ничего не случилось. Салкын всего лишь поцарапал кожу. Рану злополучному козленку замазали свежим пометом, и она зажила скорее, чем нашли беглецов.
Как много связывает Учара и Салкына в этой жизни. Начни вспоминать, конца не будет…
Учар подъехал к берегу. Белая лошадь, звеня подковами о камни, потянулась к воде. По звуку Учар определил, что подковы не разболтались. Поискал глазами черный камень, обычно бугрившийся недалеко от берега, по которому местные жители определяют уровень реки. В темноте он не увидел камня, но и по сильному гулу было ясно, что Катунь в полной своей силе. Дни стояли жаркие, ледники таяли, через край питали реку.
Раньше Учар очень любил Катунь. Увидит ее бело-зеленую стремительную воду и сразу духом воспрянет, обрадуется, словно перед ним отец или мать. Всегда гордился, что живет рядом с такой грозной рекой. А сейчас ему на Катунь и глядеть не хочется. Откочевал бы куда угодно, лишь бы не видеть ее, чтобы не напоминала она о горе. Откочевал бы, да нельзя.
«Эх, Катунь, Катунь… Любил я тебя. Зачем ты отняла у меня брата? А может, сейчас и меня к себе возьмешь?» — думал Учар, расседлывая лошадь. Седло, арчимак и карабин он положит в лодку, а белую лошадь привяжет к корме особым узлом, который сразу развяжется, стоит покрепче дернуть за конец.
Потрогал цепь, крепящую лодку,— замок оказался запертым. Перевернул большой плоский камень, но ключей там не оказалось.
«Успели, спрятали, чтобы я ночью не переправлялся. По плохо они знают своего сына».
Стиснув зубы, он глянул в тревожную темноту, где грозно ревела Катунь. Потом торопливо снял седло и арчимак и, звякая о камни стременами, отнес их подальше от воды.
«Без ключа этот замок не открыть. Каллистрат его выбирал, а он в замках толк знает. Но ничего… Мы и без лодки обойдемся,— подумал Учар. Поверх арчимака положил седло и укрыл чепраком.— Дождя вроде не должно быть. Эх, а подпруги плетеные… А нагрудник Целый месяц отец плел, украшал чекапы. Обидится сильно, если потеряю. Но тут пока никогда ничего не терялось. Седла, сбруи всегда лежали, и никто их не трогал. Даже чье-то ружье — крыла — дней десять валялось на берегу, и его никто не взял. Однако карабин надо прибрать, а то еще кто позарится. Карабин — ценность большая».— И Учар, взобравшись на берег, сунул карабин под валежник и прикрыл сверху корой.
«Что я делаю? — внезапно пронеслось в голове.— Бросаю и седло и карабин. И в ночь безлунную, будто кто гонит меня. Нет, все правильно… Я должен увидеть Федосью. Шыранкай увидел, а теперь надо поглядеть на Федосью. Хочется голос ее услышать, ласковый, добрый. Полюбоваться ее милой улыбкой, родинкой на шее. Больше ничего не надо… На дне речушки играют под лучами солнца бесчисленные камешки, но один камешек ярче и красивее всех — Федосья такая. Сотни диких коз, вспугнутые выстрелом, скачут по скалам. Одна несется, едва касаясь копытцами камней, будто крылья у нее — Федосья такая. Среди сотни маралух одна самая легкая и ладная, вся серебрится — Федосья такая. Много цветов радует глаз на поляне, а один цветок — самый яркий, будто лучшие соки земля отдала этому цветку. В огромной тайге одна лиственница выше всех, стройнее. Одна звезда в небе, будто избранная, ярче других мерцает. Один колос полновеснее других, Один соболь ворсистее и темнее других — Федосья такая.
Учар решительно спустился с высокого берега к иоде. Чеиерь он готов ко всему. Вот только ему показалось, что высота воды в Катуни почти на одном уровне с гребнями гор на той стороне. Днем бы Учар ни на минуту не задумался, но сейчас — ночь, а ночью он Катунь еще не переплывал.
— Атай мой — родина моя. Кудай — бог мой, — тихо зашептал он, поглаживая медный крест на груди.— Белуха — Уч-Сюмер — гора моя. Катунь — река моя, помогите, благословите,— и его зазнобило, нервная дрожь прошила все тело.
— Не бойся, дитя мое,— будто бы послышалось ему с неба и наклонился к нему сам бог Ульгень, похожий лицом на отца и на Каллистрата одновременно. Будто бы в знак согласия закрыл он глаза и кивнул благословляюще седой головой.
А Мать-Катунь несогласна.

Вспомнил Учар детство

Сентябрь 1st, 2011 от admin

— Горе ты мое, разрешаешь ли ты зарезать Синюю Гриву?
— Ой, нет! Ой, нет! Не дам!
— Как, не слушаться мать? Перечить ей? Па тебе, на! Читать дальше »


А назавтра опять встретились друзья, оба наказанные, оба битые. Стали, хвастаясь, рассказывать друг другу, какую трепку получили от родителей.
Вот какие были друзья Учар и Салкын. Вместе сладкое попробовали, вместе и горечь разделили. А теперь отвернулись один от другого, будто вся дружба кончилась.
Вспомнил Учар детство, и теплом в душу дохнуло.
«Как бы то ни было, а Салкын мне друг. Другого такого у меня никогда не будет. Салкын за новую жизнь борется, а я за что? Эх, Учар, Учар, сам не знаешь, чего хочешь. Несет тебя, как щепку по реке, а куда принесет?»
И опять светлые воспоминания детства встали перед его глазами, наполнили душу сладким трепетом.
В тот год к их юртам приезжал шаман — кам Демди. Шаман был невзрачный мужичонка, плюгавенький. Он всегда был пьян, пел, плясал и балагурил. А как он сквернословил! Не смущался, что его слышат старшие по возрасту, и даже сестры из одного с ним рода. Правда, сестры из уважения к брату-шаману говорили:
— А мы и не слышим, что говорит наш брат. Как приехал он к нам, у нас сразу уши заложило.
Учар с Салкыном посмотрели на шаманство Демди и… начали шаманить сами. Вместо бубна взяли в юрте сито. Колотили по бокам ладонями: «Бум! Бум!» Но сито скоро лопнуло, и тогда они утащили деревянный поднос для мяса.
— Одумайтесь, чертенята, — пугали их люди.— Вот превратит вас Демди в поросят и погонит в подземелье к подземному царю злому Эрлику! — Но мальчишки никого не слушали. Сложат на берегу Катуни курганчик из камней, разведут костер, надымят можжевельником и примутся шаманить. Таинственное действо приполило их в суеверный восторг. Не хватало только жертвы.
И тут Снлкына осенило. Он схватил козленка, подкормыша, брошенного матерью, который неотступно, как собачонка, следовал за ними, повалил его на спину:
— Вот наша жертва!

Но однажды загнал

Сентябрь 1st, 2011 от admin

С радостью помогли и опять получили награду — по кусочку сладкого сахару. А раз дают, значит, можно еще… Но однажды загнал Учар своих овец и коз за изгородь и приметил, что мать не в духе. А возле калитки изгороди стоит свежесломленныи тальниковый прутик. Учар на всякий случай стал держаться от матери на почтительном расстоянии. Читать дальше »


Мать распознала его осторожность.
— Подойди ко мне, балам, мой сыночек,— с ласковой улыбкой стала подходить к нему мать.— Я тебе сопли вытру, мой хороший.
Но Учара так просто не возьмешь. Отскочил, как ошпаренный. Отец его сроду не бил, а от матери доставалось частенько.
— Ты что же, боишься меня? — ласково пела мать.— Да неужели я отстегаю моего жеребеночка, моего ягненочка невинного? Подойди к своей матери. Я тебе дам твой любимый талкан со сметаной, мой сладенький…
Учар отскочил еще дальше, напрягся весь.
— Ну, подожди, пострел! — перестала таиться мать.— Все равно я тебя угощу прутом! Не хочешь добровольно подойти? Ладно… Сейчас будем коз доить. Подержи Алчак-Мюс — Раскидистые Рога!
Осторожно, посверкивая глазенками, Учар приблизился к матери. Схватил козу за рога и держит. А сам настороже, в любой миг готов кинуться наутек.
Мать стала доить козу Раскидистые Рога, приговаривая:
— Вот какой крепкий у меня сыночек. Совсем вырос. Как он хорошо пасет своих коз. Вон как много у них молока…
Обмяк Учар, потерял осторожность. Вот тут-то его мать и схватила. Засвистел тальниковый гибкий прут,
— Будешь ли ты ПОПТУХ, натравливат шивого козла на почтенною гостя?
— Нет! Нет! Не буду! Не буду!

« Предыдущие статьи Следующие статьи »

RSS Feed