Бодливый был ют козел

Сентябрь 1st, 2011 от admin

Мальчишки со всех ног примчались на зов. На пыльной земле лежал толстенький, весь в поту человек с испуганным и, как показалось, каким-то размазанным лицом. Чуть поодаль валялась шапка и битком набитая торба — сума. А возле лежащего человека гордо стоял учаровский козел Кек-Мойын, то есть Синяя Грива. Стоит козел, караулит, не дает мужчине встать. Читать дальше »


Бодливый был ют козел, Синяя Грива, самый вредный в селе. И нападал обычно сзади, неожиданно. Увидит жертву, подкрадется сзади, разбежится что есть силы и как саданет под коленки! Никю не мог устоять, все снопом валились. А козел свалит человека и не дает ему подняться на ноги. Тут уж лучше не шевелиться, лежать, как мертвый, и молчать. Тогда козел насладится своей победой и уйдет искать новую жертву своей подлой страсти.
Силен и крупен был козел, с теленка ростом, и рога носил на своей дурной голове, похожие на кривые сабли. Слушался он только Учара, больше никого. Даже Салкына, которого видел ежедневно, не признавал совсем. Родители Учара все собирались зарезать «драчливого черта», чтобы он кого-нибудь не изувечил, но Учар не давал. Козел, кроме драки, еще хорошо знал службу: ни одной козе или овечке не давал отбиться от стада. Бывало, всех соберет и приведет домой.
— Выручите меня, мальчики! Подержите этого дьявола! — пищал мужчина тоненьким голоском, дрожа пухлыми щеками.
Учар ловко вскочил на спину козлу, схватил его за рога.
— Ай, ай! Токто! Стой на месте! Мужчина поднялся с земли, отряхнулся.
— Это ваш козел, мальчики?
— Наш, наш!
— Спасибо, что выручили.— Достал из кармана штанов два белых камешка.— Угощайтесь. И не отпускайте его, пока я не скроюсь. Ах, какие вы у меня молодцы! Какие воспитанные. У вас, видно, почтенные родители… —И поспешно засеменил по дороге, взвалив свою торбу на спину.
Когда мужчина ушел, Учар и Салкын стали разглядывать камешки. Зачем он их дал да еще сказал «угощайтесь»? Таких камешков на берегу Катуни сколько угодно валяется, есть и покрасивее.
Учар хотел забросить свой подарок, но неожиданно лизнул и удивленно вскрикнул:
— Салкын, он — сладкий, как солодка! Тот попробовал и тоже удивился:
— Разве может камень быть таким сладким? Так впервые ребята познали вкус сахара.
С этого и началось Мальчишки уже поджидали того мужчину, мелкою торговца. Но тот два раза прошел мимо них, но даже и не взглянул на любителей сахара.
- Надругой день мальчишки подкараулили торговца и отпустили козла, который, как сорвавшаяся с цепи собака, кинулся к нему.
— Эй, мальчики! Мальчики! Помогите!

Так приятно было стоять рядом с ней и ощущать живое тепло ее руки

Сентябрь 1st, 2011 от admin

— Стало быть, ты — под защитой власти? Вон как… Ну что ж, веселись. Меня можно обидеть любым словом и заступиться некому.— Учар, круто повернувшись, пошел к лошади. Жалко было ему уходить от Шыранкай. Читать дальше »

Так приятно было стоять рядом с ней и ощущать живое тепло ее руки.
Учар дернул аркан, вырвав из земли колышек. Повел свою лошадь к юрте. Не успевшая вволю поесть и отдохнуть, лошадь шла за хозяином неохотно. Пять дней Учар искал труп своего брата, и все эти дни лошадь не попаслась как следует. Нынче на берегах Катуни не то что лошади, овечке не наесться. Вся трава засохла на корню. Начало лета, а трава шуршит под ногами, жестяная да и только. Такое было лютое солнце в эту весну.
Он шел и вдруг почувствовал, что на него издали смотрит Федосья, ласково смотрит, с надеждой.
— Федосья,— зашептал он, словно заклинание,— глаза твои красивее камней-самоцветов, лучистее звезд на небе. Синие-синие. Нет, зеленые, как волны Катуни. Теплые, ласковые глаза, как солнышко после дождя. Федосья, я иду к тебе. Ты видишь, как я спешу на твой зов?
Учар привязал лошадь к коновязи. Взял седло, попону и чепрак, загодя просушенные отцом, оседлал лошадь. Его белую лошадь била мелкая дрожь. «Как же ей не хочется переплывать Катунь,— подумал Учар.— Ночь стоит темная. Холодно и жутко барахтаться в ледяных волнах».
С жалостью глянул Учар на белую лошадь и вошел в юрту.
Отца с матерью дома не оказалось, но это даже и к лучшему. Не узнают, что их сын собирается в обратную дорогу по черной реке. А то начнут отговаривать. Не послушаешься — обидятся. Вот только надо сказать им, что он вернется через день и пусть отец к тому времени хорошенько просмолит лодку. Учар будет искать брата и день и неделю, пока не найдет.
Он взял свой карабин и переметнул суму, а шубу, которой укрывался ночью, медный казанок и топорик в чехле оставил на месте. Пусть родители верят, что он вернется.
После этого Учар вскочил на белую лошадь и направил ее к шумящей во тьме Катуни.
«Веселись, Салкын», — со злостью подумал он. А ведь какие они раньше с Салкыном были друзья! Дороже брата были друг другу. Всюду вместе. Вместе играли, вместе выросли. Скот пасли, капканы ставили на сусликов, рыбачили, охотились. Салкыну верил как самому себе. А может, он в чем-то и прав? Может, жизнь изменилась?
В те далекие времена было у отца Учара три десятка овечек и столько же коз. И столько же овец и коз было у Сяпкмия Учар и Салкын пасли свой скот вместе. Не знали они тогда, что бывает и другая, кроме пастьбы, работа Не ведали, что есть на свею, кроме их родной Тулайлу — Заячьей, другие горы. Кроме Дьаан-Туу — Большой горы, есть выше горы. И есть на Земле еще реки, кроме Катуни. И вообще есть другие люди, другая жизнь. Они бы не поверили, что другие дети учатся в школах, пока они пасут своих овечек и коз. Много на свете было такого, чего они не знали.
Стояло лето. Каменное лицо горы Дьаан-Туу дышало жаром, как раскаленные камни в бане. Горячий ветер лизал землю и все, что на ней находилось, шершавым, сухим языком. От нещадной жары кружилась голова, ссыхались губы и в глазах мельтешило. От неистового звона кузнечиков ломило в ушах. Двое мальчишек, прокопченные на солнце, как головешки, копошились в песке на берегу Катуни. Строили из песка избы и юрты. А после, наломав хворостинок, принимались строить изгороди, кошары и загоняли туда «овечек и коз» — шишки лиственниц и ели. Они играли во взрослую жизнь, и мало им было такого длинного летнего дня. Они не могли представить себя без коз и овечек, им мало было пасти свою скотину, они повторяли свою работу даже в игре.
А взаправдашние козы и овцы? С ними ничего не станется, лишь бы волки не пришли. Пасется их стадо на горе Дьаан-Туу, благо, трав там всяких дополна. Наедятся, напьются из родничков, которых там много, полежат где-нибудь в тени скал или в кустах и к вечеру, сытые, спокойные, спустятся домой. Перейдут речку Ак-Суу по мостику, разобьются на два гурта, и каждый гурт направится к своей изгороди ночевать.
Еще вспомнилось. Лето в самом цветении. Катунь вся в солнечных бликах, будто позолоченная. Жара, кузнечики стрекочут. Учар и Салкын в старице Катуни ловили головастиков, темной тучей носившихся в мелкой, прозрачной воде. До того заигрались, ничего вокруг не замечают.
И вдруг донесся крик:
— Ой, ой! Помогите!

Если бы Салкыну удалось разорвать цепь

Сентябрь 1st, 2011 от admin

Молодежь, стоящая в одной с Учаром и Шыранкай цепи, загомонила с радостью:
— Салкын — наш пленник! Салкын — наш пленник! Читать дальше »


Если бы Салкыну удалось разорвать цепь, он бы увел Шыранкай пленницей к своим. Одного Учар так и не понял: то ли на самом деле Салкын не смог разъединить их руки или добровольно захотелось стать пленником, чтобы встать рядом с Шыранкай. Он встал посередке, между Учлром и Шыранкай, взял их за руки и запел ласковым мягким голосом:
Ладонь раскрытую свою отдаю и говорю «здравствуй» Девушке, что рядом со мной, предлагаю дружбу.
Тут Шыранкай получила вызов с противоположной стороны и убежала туда. Цепь разорвать она не смогла и осталась там. Но Салкын не остановил свою песню:
Сердце свое раскрытое отдаю и говорю «здравствуй»! И вон ту девушка-красу выбираю своею.
— Эй, парень! — Учар резко встряхнул Салкына за руку.— Давай отойдем в сторонку,— проговорил он негромко, чтобы другие не слышали. Его сердце колотилось в груди.
— Давай,— кивнул Салкын.
Они отошли за куст, и Учар тотчас схватил Салкына на грудки.
— Ты меня за врага считаешь? Скажи!
— Нет, Учар,— спокойно ответил Салкын.— Я просто хочу, чтобы ты возвратился на наш берег. Видишь, как у нас хорошо. Столько молодежи. А какие девушки… А ты…
— Что я?
— С кем ты там играть станешь? Разве что со свиньями Каллистрата. Ты продался кулаку за кусок хлеба.— Салкын тоже схватил Учара за ворот.— Ты — предатель!
— Ах, ты так? Знаешь, что я тебе сейчас сделаю? Но Салкын усмехнулся и спокойно сел на камень.
— Ты мне ничего не сделаешь. Пальцем не коснешься. Понял? Я — секретарь комячейки. Кто на меня руку поднимет — тот контра.

Долго жить

Сентябрь 1st, 2011 от admin

Не выдержал старик Курендай плача старухи, потер рукою повлажневшие глаза и кашлянул.
— Ой, кто это, кто? — испугалась старуха.
— Это я, Шалтырак. Не бойся. Читать дальше »


— Зачем ты сюда пришел? Ты же обещал не ходить к реке.
— А ты зачем пришла?
— Проверить, на замке ли лодка.
— Я уже проверил. Заперта лодка.
— Ключи взял?
— В кармане у меня ключи.
— Вот и хорошо. Завтра на рассвете надо их положить на место. Понял, старый? Ну пойдем домой, отец моих детей. Не будем больше плакать. У нас Учар есть, дочь есть, внуки есть. Для них надо жить. Долго жить…
Молодежь разделилась на две равные группы, и две живые цепи встали друг против друга. Парни и девушки крепко взялись за руки. Они стоят высокие, стройные, гибкие, будто сосны в ветер. Визг, смех отзываются эхом в ближних скалах. Молодые недолго беду помнят, уже позабыли о ней. Начинается игра «колузужу» — разрывание рук-цепей.
Шыранкай крепко стиснула руку Учара и завела чистым, как родник, голосом песню — призыв к другой половине:
Пусть прибежит к нам такой парень-молодец, у которого камча сильна, узда и седло изукрашены. И лошадь быстра, и родители почитаемы. Пусть прибежит… Салкын!
Салкын разбежался изо всей силы и навалился грудью на руки Учара и Шыранкай, пытаясь разорвать цепь, но не смог.

Черная ночная Катунь

Сентябрь 1st, 2011 от admin

— Стать бы мне рыбою. Сейчас же кинулся бы за тобой, искать тебя. Всю реку, как таймень, проскочил бы, а тебя бы увидел напоследок, сын мой любимый. Что может быть страшнее смерти собственных детей?! Ничего страшнее нет. Смерть — она слепая и совсем глупая. Почему меня не взяла вместо сына? Он-то молодой был, ему жить и жить. А мне зачем теперь жить? Скажи, зачем?! Читать дальше »


Черная ночная Катунь, молочно белея посередке бурунами-гривами, с грохотом и гулом мчится, спешит в ненасытный океан. Туда! Скорее туда! Будто тысяча аргамаков испугались разом и кинулись прочь, и от копыт дрожала земля, будто проваливалась она в бездну. Нет, это не вода, а текучий огонь, и не огонь, а расплавленный, клокочущий свинец. Гул не умещается в долине, выплескивается за перевалы, горы и те дрожат. Ничто не остановит реку. Это она разнесла в клочья кольцо железных гор, распорола земную твердь, нарушила своим вечным ревом мир и покой. От ее бега содрогаются небеса. «Я могуча,— рычит она,— я свободна,— свищет она,— я пьяна,— поет она,— я дика,— бесится, дергается, пытаясь слизнуть волнами каменные пороги и шиверы, мечется, словно в капкане
молодая волчица.— Не касайся меня, не входи в мою> плоть. Вихрем закружу, и не увидишь неба. Если ты камень — выброшу гальки. Если ты дерево — выкину щепки. Если ты зверь или человек — совсем ничего не оставлю, кости замою в песок!» Так кричит Катунь.
— О, река моя,— заговорил старик Курепдай, приложив руку к груди.— Это ты меня выкормила. Это ты меня вырастила. То, что увидел, впервые открыв на мир глаза, была ты. Тебе первой обрадовался, тебе первой удивился. Тебя первую испугался. Пил из тебя, ел из тебя. Радовался, что вижу тебя. Если не слышу твой голос — грустно становилось. И зачем ты взяла моего сына? Ненавижу тебя! Ты враг! Ты — хуже Иуды. Проклинаю тебя отцовским сердцем! Чтоб ты высохла вся! Чтоб твое дно растрескалось от солнца!
И вдруг он упал на колени.
— Что я говорю, неразумный! Прости меня, Катунь! — Он потянулся губами к воде и стал целовать полую мутную воду.— Отдай мне сына, Катунь. Не терзай меня. Хоть кости его отдай. Хоть ноготок его отдай. Зарою в землю. У человека в земле должна быть могила, не в воде. Отдай, пусть он в земле успокоится…
Долго лежал старик недвижимо на влажном песке. Казалось, умер. Но он был жив. Отлежавшись, старик поднялся и, покачиваясь на неверных ногах, поплелся к тому месту, где у них заведено было оставлять лодку.
Лодка лежала на берегу возле воды.
(ларик подергал за цепь.
Па замке. Хорошо,— прошептал он.— Учар не уплывет на тот берег. Не сможет…— Приподняв большой плоский камень, лежавший неподалеку, достал оттуда ключ, положил в карман,
В стороне зашуршали шаги. Кто брел сюда, старик в темноте разглядеть не мог. Он услышал причитания жены:
— Где ты сейчас, дитя мое, где? Между каких камней ты застрял? За какое корневище зацепился в глубине? Может, ты лежишь на дне, придавленный камнем, и тебя заносит песком? А может, вертит, бедного, в каком водовороте? Ой, сердце мое, сердце.., А может, тебя, мою плоть, рыба обгладывает, червь точит? Или выбросило тебя на берег, и лиса или росомаха растаскивают твои косточки? Ворон расклевывает твои глазушки?

А тундук в юрте Каракоя светится

Сентябрь 1st, 2011 от admin

Старик Курендай вышел на улицу, осмотрелся. Темнота еще не загустела. Лошадь Учара смутно белела на холме. Значит, Учар где-то недалеко, скорее-всего — на игрищах. Пускай побудет со сверстниками, молод он еще, зелен, печаль стариков ему еще не понятна. Читать дальше »


А тундук в юрте Каракоя светится, как красный глаз. Большой огонь развели, и он будет гореть всю ночь — в юрте остановился известный на всю округу картежник Туе.
Миновав юрту Каракоя, старик Курендай направился к Катуни. Он медленно вошел в темный приречный лес — арал, густо заросший лиственницами, березами, елями, ольхою и непролазными дебрями тальника — спутника любой великой или малой реки.
— Дитя мое… Сын мой любимый…— шептал старик и, чтобы не запнуться о камень или вздыбившееся из земли корневище, продвигался осторожно, как слепой, ощупывая землю ногами. Он и лицо прикрыл рукой, чтобы сучья не попали в глаза.— Дитя мое, зачем ты принес нам так много беды? Я же уговаривал тебя не рыбачить в ту ночь. Кто же это в безлунную ночь рыбачит, когда всякая нечисть выходит на волю? Но разве вы, взрослые дети, послушаете отца? Думаете, раз сила появилась, так и ума в достатке. Путаете силу с умом. А теперь что? Тебе-то легко… Ты ничего не знаешь, ни о чем не думаешь. А мне, живому отцу,— вечная боль, мука до самой смерти. И зачем ты, дитя мое, так подрубил отца на старости лет? Зачем влил в его слабую грудь ядовитую свинцовую тяжесть? Ведь я тобой жил. Ой, ой, больно мне, больно… Только начал жить, только стал мужчиною… Едва на детишек своих успел взглянуть…
Все же старик поскользнулся на плоском камне, сильно ударился головой о соседний валун, но не стал ощупывать ушибленное место и подниматься не спешил, лежал на сыром песке. Заговорил протяжно, жалобно:
— Кто мне сено будет косить? Ай, ай, помалу бери, помалу. А то чуть не целую копну. Так недолго пуп себе надорвать. На кого я так ворчать буду? Чьей силой я буду любоваться? «Отец, я архара завалил. Помогите снять с тороки». Кто меня еще так обманет, заставит подняться среди ночи? Для кого ружье буду делать? Пули, порох заготовлять для кого? А для кого седло и узду узором чеканить? А ножик, который недавно отковал, выточил — кому я его отдам? Скажешь, Уча-ру? Не дам Учару. Ему Каллистрат сделает…
Старик приподнялся и на локтях подполз к воде, и ледяная волна тотчас плеснула ему в лицо.

Многие просят ее

Сентябрь 1st, 2011 от admin

А сейчас вот она, Шыранкай, совсем рядом, и она нисколько не стыдится Учара. Перед Салкыном не чувствует неловкости. Так крепко взяла под руку — не вырвешься. Хорошая выросла девушка, работящая, мастерица-рукодельница. Читать дальше »

Многие просят ее пошить шапки из лисьих лапок, шапки у нее получаются — загляденье, ни с какими другими их не спутаешь. А какая сама Шыранкай красивая! Вот идет она легко и сильно, как молодая маралуха, и густые ее черные волосы трепещут на ветру, развеваются. Пахнет от нее свежим травяным соком, видно, полола огород. Очень она выросла за эту весну, почти догнала Учара, стала ладная, гибкая. Глаз от нее не отвести. Любой парень сватов пошлет. И родители ее считаются хорошими людьми, достойные и с достатком. Уж они-то не отступятся от своих слов и родителям Учара верят — нерушим закон предков. И вправду, что делать? Как быть? Ведь и Федосья красива. Он, Учар, без нее совсем не может.
— Э-э, оказывается, к нам Учар пожаловал! — обрадовались парни и девушки, окружая его.
— Ну, отец, как поступит наш сын? — спросила старуха, когда Учар вышел из юрты.— Послушается ли он нас? Тебе, как отцу, надо бы построже с ним поговорить. А то и приказать. Слышал, как он нам ответил? «Подумаю, отец. Посмотрю, мать». Что это за разговор? Разве можно так отвечать родителям? — Она взяла шкуру ягненка и принялась ее мять. Не могла она ни минуты усидеть без работы, потому что работа всегда успокаивала ее. А старик, тот сидел без движения, будто дремал, никакое занятие ему на ум не шло.
— Да не молчи ты,— вспылила старуха.— Скажи хоть слово. Вся душа изболелась, а он словно воды в рот набрал.
Старик вздохнул!
— Слишком много времени прошло с тех пор, как мы отправили нашего сына на тот берег. Почти тринадцать лет. Привык он там, тяжело ему будет возвращаться. Разве родная кровь потянет назад, разве нас, стариков, пожалеет. Видно, Каллистрат и Агра-фена тоже пали для него родными. А тот берег Катуни считает в юрой родиной… Посмотрим. Время покажет. Давно надо было взять его оттуда, а мы все чего-то ждали. Вот и дождались.
Старик вдруг начал подниматься.
— Ты куда? — спросила старуха.
— Пойду к Каракою. Хоть в разговоре душу отведу. Сколько мне в юрте сидеть?
— Ну ступай. Только к Катуни не ходи. Боюсь я за тебя. Ты успокойся, смягчи свое сердце. Ведь у нас еще дети есть, надо о них думать. А случится что с тобой — как я их воспитаю одна-то?
— Знаю. Зачем ты мне это говоришь, как неразумному?

В гости к родителям девушки

Сентябрь 1st, 2011 от admin

Шыранкай, по-русски — смышленая, была та самая девушка, про которую говорила Учару мать. Его на:шаиан, присуженная ему сговором. Родители даже, кажется, уже отдали часть калыма, так они были уверены, что родство их состоится. Читать дальше »


Учар и Шыранкай в детстве всегда бегали вместе, а йотом Учар ушел на тот берег и после этого стал избегать Шыранкай. И лишь когда изредка Учар возвращался домой, его родители тотчас же начинали собираться в гости к родителям девушки и сына непременно тащили с собой. Пока родители пили чай и разговаривали обо всем на свете, Учар с Шыранкай сидели молча с пламенеющими лицами, боясь взглянуть друг на друга. Они знали про сговор, стыдились и на игрищах, чтобы избежать насмешек сверстников, старались держаться подальше один от другого.
Вот такие были у них отношения. Но этой весной Учар как-то шел к своей лошади, чтобы отвести ее на богатое травой место, и ему навстречу попалась Шыранкай. Она не свернула, как обычно, в сторону, подошла к парню, смело посмотрела ему в глаза, сунула в руки что-то невесомое, мягкое и пошла себе дальше, не сказав ни единого слова.
То, что она подала ему, был кисет. Весь расшитый цветными нитками, изукрашенный тоненькими кожаными ремешками.
Хорошо ему стало, приятно. Он еще никогда не получал подарков от девушек, а Салкын, так тот уже не только кисет получал, а и платочек. Вот какая она оказалась, Шыранкай: для него, Учара, старалась, вышивала вечерами тайком, думала о нем и все время носила подарок с собой, чтобы отдать при встрече. Но ведь она знала, что Учар не курит. Может, для кого другого вышивала, а отдала ему? Нет, не должно так быть. Ему она готовила кисет, никому другому, и как сладко это сознавать.
После этого Учар стал искать встречи с Шыранкай, а она почему-то наоборот — избегала его.

Комсомол сейчас — важнее всего

Сентябрь 1st, 2011 от admin

— Нет,— тяжело вздохнул Учар.— В заверти у Кара-Бома нашел сломанное весло. Не знаю, чье оно. Братово или рыбаков каких.
-— А и позавчера вернулся,— сказал тихо Салкын.— Вплел вдоль реки шел и шестом под камни пихал.
— Я тебя тоже видел. Читать дальше »


— Знаешь, Учар, скажу тебе прямо. Не найти тебе брата. Катунь сильно поднялась, из берегов вышла. Вся в пене, в мусоре и сильно мутная. Зря только изводишься. Если и вынесет где, то далеко-далеко, в низовьях.
— Все равно я должен искать,— угрюмо проговорил Учар.— Ведь я — брат. Ты это понимаешь?
—- Понимаю. И я помогал тебе, как другу. И еще хотел помочь, но не смогу. Дела комсомольские… Вызывают на совещание в аймак. Да, кстати, Учар… Ты решил для себя?
— Что решил? — не понял Учар.
— Ну как что? Забыл, что ли? В комсомол будешь вступать или как? Обещал же подумать!
— Мне сейчас не до комсомола!
— Вот это ты зря,— лицо у Салкына стало серьезным.— Тут ты недопонимаешь. Проявляешь несознательность. Комсомол сейчас — важнее всего.— Снисходительно усмехнулся: – Неудивительно, что ты так незрело рассуждаешь. Ведь ты же живешь пока на том берегу И я тебе как друг советую поскорее вернуться к нам. Ты пойми* Каллистрат твой — бай и кулак. Нам, беднякам, он — классовый враг. И ты, батрак, помогаешь ему богатеть А может, ты думаешь завладеть его богатством, зятем его заделаться? Только мы скоро твоего Каллистрата — к ногтю. Понял? Как бы и ты вместе с ним…
— Да ни о чем я не думаю,— пожал плечами Учар.— А Каллистрат не такой уж плохой человек, если на то пошло. Он добрый.
— Добрый, говоришь? — весь напружинился Салкын — Защищаешь мироеда? Значит, и ты нам — враг!
— Кто враг? Я? — Учар сжал кулаки.
— Мы строим новую жизнь. И построим! И кто нам поперек дороги встанет — сметем без жалости. Да я ради светлого будущего не только тебя, отца с матерью не пожалею. Понял?
— Не дергай меня, Салкын. Мы с тобой не одним арканом связаны. Думай, как хочешь, а я — по-своему.
— Э-э… тогда ты и вправду мне враг,— сказал Салкын, презрительно сощурившись.— А я-то еще хотел попросить тебя поговорить с молодежью того берега. Мы там комсомольскую ячейку хотим создать, думал, ты поможешь. А ты, оказывается, контра. Да я тебя…
— Ты? Меня? — Учар схватил Салкыпа за ворот рубашки, намотал на кулак.— Кого ты пугаешь?!
И они, наверное, подрались бы. Но тут послышался возмущенный девичий голос:
— Что вы тут делаете? А ну-ка пойдемте на игрища! — Учар узнал девушку. Это была Шыранкай. Она смело встала между парнями и, взяв обоих под руки, потащила за собой. Спросила ласково: — Что нового на том берегу, Учар?
— Да все по-старому,— неловко, покраснев, произнес Учар.

Попастись свою лошадь парень привязал на вершине холма

Сентябрь 1st, 2011 от admin

— Э-эй! О-ой! Ступай домой, сорванец! И так целый день где-то пропадал! Иди, я тебя ремнем накормлю!
Наступал стык дня и ночи. Еще юрко прошивают сгустившийся воздух ласточки-иголки, а уже вылетели па охоту летучие мыши, неуклюже хлопают своими кожистыми крыльями. Читать дальше »


Попастись свою лошадь парень привязал на вершине холма, и она отчетливо проступает из сумрака серым живым пятном. За лошадью — очертание церкви с недостроенным куполом, а возле большого черного камня, повыше церкви, слышно — собралась молодежь. Если бы было в селе благополучно, парни и девушки бы и сновали между юрт с возгласами: «Па игрища! Па игрища!», сзывая друг друга. Но сейчас в селе большая беда, утонул в Катуни человек, их сородич. Поэтому молодые собираются на излюбленное место тихо и играют негромко, несмело. Но все же играют. Беда бедой, а жизнь продолжается, она не останавливается со смертью человека.
Ноги парня сами собой зашагали туда — к черному камню. Нет, не играть он туда шел, играть ему нельзя — брат его родной утонул. Посмотреть он шел, как играют другие. На другом берегу Катуни таких игрищ не водится, разве что изредка свадьбы справляют.
«Всего лишь глянуть со стороны иду,— думает парень, оправдывая себя. — Посмотрю, как играют другие, так, может, и полегчает на душе, забудусь хоть на малое время. Отдохну от всех тревог и потом — на тот берег. К Федосье. Совсем немного дома пробыл, а уж так соскучился по ней, будто век не видел».
— Учар! — услышал он сзади громкий окрик. Парень остановился. Его догонял друг Салкын.
— Ну, как съездил? — осторожно, даже бережно спросил Салкын, пожимая руку друга.
Учар замялся:
— Как тебе сказать…
— Не нашел?

У кедра-отца ветви высохли от горя

Сентябрь 1st, 2011 от admin

«Эх, отец, отец,— с сожалением подумал сын.— Стоял старый кедр, и рядом из семени его шишек выросли три молодых стройных сына. В грозу ударила молния в старшего сына — почернел он, сгорел дотла. В половодье вывернуло с корнем и унесло другого. Читать дальше »

У кедра-отца ветви высохли от горя, и раны — затеей — не затянутся новой корой — мало соков идет от старых корней. Остался я, самый последний, младший сын-кедр. И как мне быть? Люди говорили: пойдешь в отца — будешь хорошим человеком. А как это: быть в отца? Разве такую же бороду отрастить? И правда, борода у отца большая, целая охапка. Садится на лошадь— конец бороды под кушак подтыкает, потому что может она зацепиться за повод или чумбур. И так однажды, когда он усмирял стригунка, борода сплелась с арканом и вырвало у него большой клок волос. Ту отметину до сих пор не затянуло. Белый кругляк-проплешина па правой щеке. Но, наверное, не в бороде дело. Сын всегда уважал и побаивался отца, хотя тот его ни разу пальцем не тронул. Ему и в голову не приходило сделать что-нибудь поперек воли отца, ослушаться его. И это не из страха, а из понимания, что отец всегда посоветует только разумное и единственно правильное. Спокойно и просто ему, младшему сыну, жилось. Отец — помощь и защита. Это было раньше. А сейчас сидит перед ним обыкновенный старик, которому уже требуется посох. Слаб он стал, и, значит, можно поступить как захочется самому, не слушаясь его совета.
— Я подумаю, отец,— сказал сын, глянув на старика. Обернулся к матери: — Посмотрю, мать.— Он ожидал, что родители начнут ругать его, впервые ослушавшегося их. Но те молчали.
И тогда парень сказал:
— Пойду погуляю.— Он проворно вскочил, ударился головой о керем — жердину, на которой сушились кругляшки домашнего сухого сыра — курута. Дым и пепел закружились по юрте, сверху посыпалась труха. Если бы дома было все ладно, мать бы ругнулась добродушно: «Экий парень у нас увалень, экий неловкий, как теленок». А теперь отец с матерью смолчали, наверное, подумали: «Э~э, совсем отвык сын от родной юрты».
Парень вышел из темной юрты, затворил за собою дверь и вздохнул свободно. Как тяжко было ему в юрте и от разговора, и от дум, и от всего. Теперь он отдыхал душой, вдыхая свежий воздух, воздух родных мест, где все имело свой неповторимый запах. Как ему казалось, густо и остро пахло не только чебрецом, лишайником и пометом сеноставок, но и замшелыми камнями, и безлистыми колючками, и сухими былинками.
Южные стороны каменных гор, громадные лица скал, беспорядочные нагромождения осыпей — курум-ников — дочерна накалились под дневным щедрым солнцем и сейчас весь свой жар отдавали ночи. Если бы не ледяное дыхание Катуни, в долине было бы душно, как в бане. Нечем было бы дышать.
На узкой поляне вдоль берега Катуни стоят с десяток юрт, светят в темное небо дымоходами — тунду-ками. Люди только что подоили коров, заперли в загоны
овечек и коз, сейчас они ужинают, пьют горячее молоко. Слышатся сытые, спокойные голоса. В юрте, что поближе других, скрипит колыбель, позвякивают подвешенные на ней бусы из овечьих бабок, и молодой женский голос нежно выводит нехитрый мотив колыбельной. И где-то за юртами кричит молодуха, подзывая сына:

В этой грозной реке есть великая

Сентябрь 1st, 2011 от admin

Из подвешенного мешка, нарушая тяжкую тишину, в деревянное ведро звонко падают капли сыворотки. Слышно, как за тонкой стенкой из лиственничной коры шумно вздохнула корова. И мощнее в вечерней сторожкой тиши наплывал грохот Катуни. Читать дальше »

В этой грозной реке есть великая, никому не понятная тайна; река гневается, страдает, грозит и умоляет, торжествует и плачет оттого, что никогда и никому ей не высказать своей тайны, своей мысли.
— Рассуди сам, сын,— заговорил старик, погладив широкую седую бороду огромной своей ладонью и приглушив свой голос, от которого в былые времена дрожали стенки юрты,— твой старший брат погиб в битве с беляками. А твоего среднего брата только что взяла к себе Катунь. Двое его детей малы. Младшей всего три месяца. Подумай сам: кто станет их растить и воспитывать? Мы с матерью совсем старые, за нами самими уже нужен догляд. Кто нам дров заготовит на зиму, чтобы мы не мерзли в морозы? Кто сена накосит и привезет? Кто за скотиной присмотрит? Печально мне говорить тебе такие слова, а еще печальнее, что они, как я вижу, не доходят до твоего сердца. Пойми, сын, нечего сейчас делать на том берегу. Я тебя посылал туда с умыслом, чтобы ты поработал на Каллистрата, и он бы заступился за нас, если станут нас сгонять с места. А теперь все это ни к чему. В аиле — Советская власть, теперь нас никто отсюда не прогонит. Дело моей жизни сделано, и тебе надо возвращаться домой. Кроме тебя, у нас никого больше нет,— Голос у старика дрогнул.
Раньше отец никому не показывал своей слабости. Не слыхать было от него жалобного, печального, а сейчас… Видно, начал сдавать помаленьку. Значит, появилась, как бы он сам сказал, в могучем, неохватном кедре гнилая древесина. А был могуч и силен. Время пощады не знает.
Огонь очага бросает красноватые блики на крутой, как отвес скалы, лоб старика лицо его кажется отлитым из меди. Темнеют две дыры — пещеры мясистого носа. Глаза его полузакрыты, тусклы. Никогда не был отец таким. Иго лицо всегда было воодушевленным, как у человека, которому удалось взобраться на вершину. Глаза его всегда смотрели прямо, не увиливали, это — взгляд честного своей жизнью человека. От его большого тела, от каждого его движения веяло уверенностью в своей силе, правильностью поступков. «Могу помочь, посоветовать, сказать мудрое слово в напутствие, поругать за проступок»,— говорило все в нем. А почему ему не быть таким? Столько прожил, испытал, учен и бит, умудрен бедами. Все у него есть: опора крепкая на старость — три сына. И дочь, которая приведет в дом зятя — кюйу. И нарожает внуков.

Покосилась на старика

Сентябрь 1st, 2011 от admin

Сумрачно в юрте, душно. Пахнет только что сваренным молодым мясом, кислой водой, оставшейся от молочной самогонки — арачки, пахнет горячим молоком, стоит невыветрившийся еще
жар большого огня, горевшего здесь весь день. Читать дальше »


— Возвращайся поскорее, сынок,— мягко проговорил старик, сидевший во главе очага, и вздохнул.
— Сразу назад! Сразу! — резко и повелительно сказала старуха, сидевшая на женской половине. Была она маленькая, ссохшаяся, кажется, выйди она из юрты, подхватит ее ветер и унесет, как сухой лист, но глаза ее посверкивали грозно.— Нечего тебе делать в доме кержака. Хватит на него батрачить.— Покосилась на старика, как бы подталкивая его, чтобы он еще что-то сказал сыну, но тот сделал вид, будто не заметил ее взгляда, опустил глаза.
Парень, сидевший рядом со стариком, с досадой отложил баранью кость, которую он не успел обглодать, и задумался.
Тихо стало в юрте. Все ждали, что скажет парень. Даже бурдюк для кислого молока — чегеня, сделанный из цельной кожи кобылицы и висевший неподалеку от очага, и тот вроде прислушался. И еле видимый в темноте, тускло отсвечивающий большой сундук, и лежащее на нем седло с медными накладками, и свисающие сверху круглые пузыри с маслом, и связки таежного лука-слезупа, и большой казан на женской половине, даже деревянная ступа возле дверей — все притихли в ожидании ответа. Почудилось, будто макушка скалы, вся лохматая от колючек, вечно с любопытством заглядывающая в юрту через дымоход — тундук, и та пригнулась пониже и тоже ожидающе замерла.
Но парень ничего не сказал.
— Ты, однако, там из-за Федосии увиваешься, — сурово сказала старуха, вытирая поварешку.— Сердцем чую, из-за нее. Но и думать не смей взять жену из другого народа. Она любить тебя будет, пока ты в силе, пока добычлив. А чуть что с тобой случится, отвернется от тебя. И о нас, твоих родителях, не позаботится. Если же возьмешь хоть плохонькую, да свою, до конца дней будет тебе верная жена. Я прожила долгую жизнь, всякое повидала, знаю. Не поверишь мне, матери, потом поймешь, да поздно будет… Ты не только о себе думай, о нас тоже. А то ведь уж и по аилу идти совестно: вдруг встретится Килин или жена его Чечек. Как им в лицо смотреть? Ведь у нас с ними сговор. Когда ты был совсем мал и ихняя дочка мала, мы сговорились поженить вас, когда станете взрослыми. По рукам ударили, арачку пили, все честь честью. Теперь девочке уже семнадцать. Хорошая выросла невеста, красивая. Да что тебе говорить, будто сам не знаешь. И тебе, сын, уже двадцать один год стукнул. Пора вести в юрту молодую жену, чтобы помогала нем, старым людям. Если ты хороший сын, то не осрамишь меня, свою мать, перед Килином и Чечек, не нарушишь закон предков. Не ослушаешься меня, ведь ты из чрева моего, моя плоть и кровь.
И опять парень промолчал.

Следующие статьи »

RSS Feed