Все же с моей стороны было бы осмотрительным предварить эту книгу некоторыми объяснениями, прежде чем доверить ветерку принести на стол отважного издателя повествование, не предназначенное для юных девиц. Целомудренные читатели, боязливые читательницы, страшащиеся назвать кота – котом, а Ролле – мошенником, вовремя остановитесь: я писал не для вас. Пусть лишь те, кто понимает, преклоняется, изучает сладчайшую науку, именуемую Наслаждением, следуют за мной.

Глава I

В пору моего знакомства с Виолеттой мне минуло тридцать лет.

Я жил на пятом этаже прекрасного, внушительного дома на улице Риволи. Наверху в бесчисленных комнатенках жила прислуга и молоденькие мастерицы, работавшие у торговки бельем. О чем я мечтал? Теперь я уже ничего не вспомню, наверное, о том, о чем фантазируют в тридцать лет: о любви, о женщинах, которых уже встретил, а еще чаще о тех, которых еще не встречал.

Во власти одной из грез, уводящих в беспредельное пространство между небом и землей, я вздрогнул при звуке башенных часов соседней церкви, пробивших два часа ночи, и тут мне показалось, что кто-то постучался в мою дверь. Подумав, что ошибся, я прислушался: стук повторился. Я пошел взглянуть, кому вздумалось посетить меня в подобный час. В отворенную дверь проскользнула юная девушка, почти ребенок.

- Ах, месье, спрячьте меня, прошу вас! – залепетала она.

Я приложил палец к губам, предписывая ей хранить молчание, осторожно притворил дверь и, следуя за образовавшейся полоской света, обняв за плечи, препроводил ее в спальню.

Это была очаровательная пятнадцатилетняя девочка, вполне сформировавшаяся, хотя тоненькая и хрупкая, как тростинка.

Не стараясь нащупать ее грудь, рука моя случайно скользнула поверх, натолкнувшись на живую округлость. От одного этого прикосновения по жилам моим пробежала дрожь. Есть женщины, наделенные природой чарующим даром пробуждать чувственность, едва до них дотронешься.

- Мне так страшно, – прошептала она.

- Неужели?

- О да! Какое счастье, что вы еще не спите.

- И кто же вас так сильно напугал?

- Господин Берюше.

- Кто такой господин Берюше?

- Муж белошвейки, у которой я работаю там, внизу.

- И чем же вам досадил этот господин Берюше? Ну же, рассказывайте.

- Вы приютите меня на всю ночь, не так ли?

- Вы останетесь здесь столько, сколько пожелаете.

- Я не имею обыкновения выставлять за дверь красивых девушек.

- О, я еще всего лишь маленькая девочка, а не красивая девушка.

- Как сказать!..

Взгляд мой, нырнув сквозь ее приоткрытую рубашку, обнаружил, что она вовсе не такая уж маленькая девочка, какой представляется.

- А как зовут вас?

- Виолетта.

- Отчего же вы испугались господина Берюше?

- Оттого, что он все время пытался меня поцеловать.

- А вам было неприятно, что он хотел вас поцеловать?

- Ужасно неприятно!

- Почему вам это так не нравилось?

- Потому, что я считаю его уродливым, и к тому же он, кажется, добивался чего-то большего, чем поцелуй.

- Чего же он еще добивался?

- Не знаю.

Пристально вглядываясь в нее, я старался определить, не насмехается ли она надо мной. Безукоризненно целомудренное выражение лица свидетельствовало об ее искренности.

- Но кроме попытки поцеловать вас он предпринимал еще какие-то действия?

- Да.

- Какие же?

- Позавчера, когда я улеглась в постель, кто-то поднялся и старался открыть дверь моей комнаты. Предполагаю, что это был он.

- Он ничего не произнес?

- Тогда – нет, но днем подошел ко мне: «Не закрывай сегодня вечером свою дверь, малышка, как ты это сделала вчера ночью, мне нужно сказать тебе что-то важное».

- Вы все же заперли дверь?

- Еще бы! Тщательнее, чем когда-либо.

- И он явился?

- Пришел, стал поворачивать ручку двери во все стороны, тихо стучался, потом сильнее, приговаривая: «Это я, открой же, это я, моя милая Виолетта». Как вы понимаете, я не отзывалась, а тряслась от страха в своей постели. Сегодня весь день он на меня дулся, и я надеялась, что на этот вечер отделалась от него. Я уже почти разделась, как видите, вспомнив, что нужно запереться на засов. И тут обнаруживаю, что моя задвижка похищена, у меня теперь нет замка, а значит, дверь больше не запирается. Тогда, не теряя ни секунды, я сбежала и постучалась к вам.

И малютка обвила руками мою шею.

- Меня, значит, вы не боитесь? – удивился я.

- О нет!

- И если бы мне захотелось вас поцеловать, вы бы не сбежали?

- Посмотрите, как бы я поступила, – и она прижала свой свежий влажный ротик к моим иссохшим губам.

Руки мои, словно повинуясь чужой воле, обхватили ее головку, а губы на несколько мгновений задержались на ее губах, пока кончиком языка я поглаживал ее зубы. Она закрыла глаза и, запрокинув голову, произнесла:

- Как приятно целоваться!

- До сих пор вам это было незнакомо?

- Нет, – она провела языком по своим разгоряченным губкам. – А сейчас был самый обычный поцелуй?

- Так целуют тех, кого любят.

- Значит, вы меня любите?

- Пока нет, но весьма к этому расположен.

- А как поступают, когда любят друг друга?

- Целуются, как мы только что.

- И ничего больше?

- Ничего.

- Странно, а мне казалось, должны присутствовать еще какие-то желания, будто поцелуй при всей его приятности – только начало любви.

- Расскажите о своих впечатлениях.

- Трудно выразить словами: истома во всем теле, блаженство, какое я порой испытываю во сне.

- А пробуждаясь после таких счастливых снов, что вы чувствуете?

- Я вся разбитая.

- И у вас никогда не возникало подобных ощущений наяву?

- Только сейчас, когда вы меня поцеловали.

- Неужели я – первый мужчина, который вас целует?

- Такое со мной впервые. Отец часто целовал меня, но это было совсем по-другому.

- В таком случае, вы девственница?

- Девственница? Что это означает?

В ее интонации не было ни тени притворства. Я преисполнился жалости или, скорее, почтения к невинной девочке, столь безоглядно доверившейся мне. Было бы преступно похищать украдкой, точно вор, бесценное сокровище природы, которым она, сама того не ведая, владела и которое, единожды отданное, утрачиваешь навсегда.

- А теперь, дитя мое, давайте спокойно все обсудим, – и я выпустил ее из своих рук.

- Ведь вы не отошлете меня обратно?

- Не волнуйся, я так рад, что обрел тебя.

И, собравшись с мыслями, я продолжил:

- Послушай, поступим вот как – зайдем за твоей одеждой.

- Очень хорошо. И куда я отправлюсь?

- Отныне это уже моя забота. А сейчас поднимемся вдвоем в твою комнату.

- А как же господин Берюше?

- Скорее всего, его там нет. Уже три часа ночи.

- А что мы будем делать у меня в комнате?

- Возьмем твои вещи.

- А потом?

- У меня в городе есть еще одна квартира, я отвезу тебя туда с пакетиками, там ты напишешь письмо господину Берюше, я тебе продиктую. Согласна?

- Ах да, я сделаю все, что ты захочешь!

Мы поднялись в комнату, лишенную засова, собрали скромные пожитки Виолетты – их оказалось так немного, что они без труда уместились в одной дорожной сумке. Она оделась, и мы спустились к воротам. Не найдя фиакра, мы, рука об руку, весело и непринужденно, как два школьника, зашагали на улицу Сент-Огюстен – месторасположение очаровательной квартирки, куда я хаживал в те дни или, вернее, в те ночи, когда предавался распутству.

Продолжение следует…

Грудь была удивительной белизны и округлости, она могла бы заполнить знаменитое углубление в пепле Помпеи, запечатлевшее грудь рабыни Диомеда. У брюнеток редко встречается бутончик такого ярко-красного, почти клубничного цвета. Я наклонился и бережно коснулся его кончиком губ. По коже пробежала дрожь, сосок затвердел. Лучше подожду, пока сама откроет глаза.

И тут веки ее разомкнулись, и она открыла глаза – то ли просто настал миг пробуждения, то ли ей передалось тепло моей руки.

- О! Вы здесь, как я рада! – воскликнула она. – Не будь вас рядом, я подумала бы, что это продолжение сна. Вы не покидали меня?

- Я оставил вас на несколько долгих часов и вернулся, надеясь стать первым предметом, который почтил бы ваш взор.

- И давно вы здесь?

- Уже полчаса.

- Вы даже не поцеловали меня.

- Отчего же, ваша грудь обнажилась, и я запечатлел поцелуй на ее бутончике.

- На котором из двух?

- Вот на этом, левом.

Она раскрылась и с очаровательным простодушием попыталась достать его кончиком собственных губ.

- О, как досадно, самой мне не удается!

- Зачем вам целовать его?

- Чтобы мои губы оказались там, где побывали ваши.

Она попыталась еще раз.

- Не получается. Ну что ж, – она придвинула свою грудь к моему рту, – только что вы старались для себя, а теперь потрудитесь ради меня.

- Укладывайтесь снова, – велел я.

Она подчинилась, я склонился над ней, захватил кончик груди губами и стал ласкать его языком, подобно тому, как я проделал это вчера с ее зубками.

Она вскрикнула от удовольствия.

- О, как это прекрасно!

- Начнем сначала?

- Вы же знаете, что я желаю этого, ведь вы говорили, что так поступают с любимыми.

- Но я еще не уверен, что влюблен в вас.

- Зато я не сомневаюсь в своей любви, если вам не хочется – не целуйтесь, но сама я поцелую вас. И, как накануне, она приложилась губами к моему рту, только на этот раз ее язычок скользил по моим губам.

Этот поцелуй свел меня с ума, я обвил ее руками, вырвал из постели и прижал к своему сердцу, словно увлекая на край света, губы мои беспорядочно шарили по ее груди.

- О, что ты со мной делаешь, я просто умираю.

Эти слова обуздали мои чувства и вернули способность внимать доводам рассудка. Нельзя было овладевать ею так, застигнув врасплох и тем самым лишая себя истинного блаженства.

- Милое дитя, – образумил я Виолетту, – я распорядился приготовить ванну в туалетной комнате, – и я отнес ее туда на руках.

- Ах, как хорошо в твоих объятиях! – с сожалением вздохнула она. Я пощупал воду – она оказалась достаточно разогретой. Опустив Виолетту в ванну прямо в сорочке, я выплеснул туда полфлакона одеколона.

- Здесь есть мыло всех сортов и губка любой толщины; бери, растирайся, а я пока разожгу огонь, чтобы ты не замерзла, когда выйдешь. Я разжег огонь и разложил перед камином черную медвежью шкуру. Через четверть часа моя маленькая продрогшая купальщица выпорхнула из туалетной комнаты и мелкими шажками с очаровательным «брр…» подошла поближе к огоньку.

- О, как красиво горит, так тепло и хорошо! – и она села на корточки перед камином, пристроившись у моих ног.

Она была задрапирована, словно Полимния. Пеньюар живописно облегал влажное тело. Сквозь тонкий батист просвечивалась кожа.

- Боже мой, как здесь красиво. Неужели я здесь поселюсь?

- Пожалуйста, если тебе угодно. Но только с разрешения одного человека.

- Кого же?

- Твоего отца.

- Отца! Да он будет счастлив, когда узнает, что у меня появилась хорошая комната и свободное время для учебы.

- Что ты желаешь изучать?

- Хочу стать актрисой.

Виолетта широко взмахнула руками – батистовый пеньюар раскрылся, и она, сама того не подозревая, продемонстрировала мне истинные сокровища любви. Я обнял ее, усадил себе на колени, она там свернулась клубком, точно в гнездышке.

На этот раз, признаюсь, я был ослеплен; рука моя скользнула вдоль ее спины, изогнувшейся от одного касания, и остановилась лишь тогда, когда двигаться стало уже некуда: пределом совершенного ею путешествия явился пушок, нежный и гладкий, точно шелк. При первом же соприкосновении с моим пальцем все тело девочки напряглось, голова с ниспадающим каскадом волос запрокинулась, сквозь приоткрывшийся рот засияли белоснежные зубы и дрожащий язык; взор подернулся дымкой в сладкой истоме. Обезумевший от желания, от ее счастливых вскрикиваний и моих ответных возгласов радости, я отнес ее на кровать, встал перед ней на колени, рука моя уступила место моему рту, и я вкусил крайнюю степень наслаждения, доступную губам любовника при его близости с пылающей от страсти девственницей.

С этой минуты с ее стороны доносились лишь невнятные постанывания, завершившиеся долгими спазмами, из тех, что вбирают в себя все душевные силы.

Коленопреклоненный, я стал наблюдать, как она приходит в себя. Открыв глаза, она с усилием привстала:

- Ах, Боже мой! Как хорошо! Нельзя ли повторить это снова?

Внезапно она поднялась, пристально глядя на меня:

- Знаешь, о чем я подумала?

- О чем же?

- Уж не сделала ли я чего-нибудь предосудительного!

Я присел рядом с ней на кровать:

- С тобой когда-нибудь вели серьезные разговоры?

- Да, когда я была маленькая, отец порой отчитывал меня.

- Речь идет о другом: готова ли ты к обсуждению жизненно важных вопросов?

- Не знаю, как с посторонними, но с тобой я постараюсь вникнуть во все, что ты скажешь.

Она обхватила меня за шею, неподвижно глядя мне в глаза, словно открывая моим словам доступ во все закоулки своего сознания.

- Говори, я тебя слушаю.

- Многие женщины рассуждают следующим образом: общество принуждает меня к рабству, а что оно предлагает взамен? Брак с человеком, которого я, возможно, никогда не полюблю, который овладеет мною в восемнадцать лет, лишит меня всего в свою пользу и сделает мою жизнь несчастливой? Предпочитаю выйти за общепринятые рамки, свободно следовать своим фантазиям и любить того, кого мне заблагорассудится. Буду женщиной естественной, а не общественной.

С точки зрения общества, то, что мы с тобой совершили, – предосудительно; с точки зрения природы – мы просто утолили свои желания. Теперь тебе понятно?

- Вполне.

- В таком случае даю тебе день на размышление, а вечером ты дашь ответ, какой женщиной ты предпочитаешь стать – естественной или общественной.

Я вызвал горничную. Виолетта к тому времени уже лежала в кровати, завернувшись в простыни так, что виднелось только ее личико.

- Госпожа Лиония, – распорядился я, – позаботьтесь о мадемуазель самым наилучшим образом, обеспечьте ей обеды от Шеве, печенье от Жюльена, в этом шкафу лежат бутылки бордо, а в том маленьком шкафчике буль – триста франков.

Кстати, не забудьте пригласить портниху, снять мерку с мадемуазель и заказать два платья изящного покроя, но без затей. Дадите необходимые указания белошвейке и подберете к платьям подходящие шляпки.

Я обнял Виолетту:

- До вечера.

Вернулся к девяти часам. Она подбежала, бросилась мне на шею:

- Я размышляла над ответом.

- Целый день?

- Нет, всего пять минут.

- И что же?

- Так вот, я предпочитаю стать естественной женщиной.

- Ты не желаешь возвращаться в дом господина Берюше?

- Нет, ни за что!

- Ну что ж, в таком случае довольно пустых разговоров, ты будешь женщиной естественной.

Продолжение следует…

Я приказал горничной приготовить нам чаю. Потом обратился к Виолетте:

- Ты любишь чай?

- Я никогда его не пробовала.

Лиония накрыла на стол: постелила турецкую скатерть и поставила две изящные фарфоровые чашки с японской сахарницей. Сливки были поданы в кувшинчике из того же металла, что и чайник. Чай горничная заварила нам в чайнике, а кипяток принесла в серебряном самоваре.

- Тебе еще нужна Лиония? – спросил я Виолетту.

- Для чего?

- Чтобы помочь тебе раздеться.

- О, зачем! – и Виолетта принялась развязывать свой витой пояс, – на мне только и надето, что домашний халат и рубашка.

- Отошлем ее?

- Конечно!

И я закрыл дверь на ключ.

- Значит, ты остаешься со мной?

- Если позволишь.

- На всю ночь?

- На всю ночь.

- Ах, как здорово! И мы уляжемся вместе, как две подружки?

- Именно так. Тебе приходилось спать с подружками?

- В пансионе, я была совсем маленькая; с тех пор я только раза два ночевала у сестры.

- И что ты делала, лежа с сестрой?

- Желала ей спокойной ночи, обнимала ее, и мы засыпали.

- И больше ничего?

- Ничего.

- И если мы с тобой ляжем вместе, ты полагаешь, этим все ограничится?

- Мне кажется, нет.

- Чем же, по-твоему, мы будем заниматься?

Она пожала плечами.

- Наверное, тем, что ты со мной делал сегодня утром, – и она бросилась мне на шею.

Я обнял ее и усадил на колени: налил чашку чая, добавил несколько капель сливок, положил сахар и предложил выпить.

- Тебе так нравится?

Она кивнула, но без особого энтузиазма.

- Мне больше по вкусу парное молоко.

Меня ничуть не удивляло ее равнодушие к чаю, я давно приметил – этому китайскому напитку присуща некая аристократическая пикантность, чуждая плебейским гастрономическим пристрастиям.

- Завтра утром будет тебе парное молоко.

Возникла небольшая пауза, я взглянул на нее, она загадочно улыбнулась.

- Знаешь, чего мне не хватает?

- Нет.

- Учености.

- Учености? Зачем она тебе?

- Хочу разобраться в том, что мне непонятно.

- Что же ты желаешь уяснить?

- Кучу вещей, к примеру, ты спрашивал, девственница ли я?

- Да.

- Ну вот, я ответила, что не знаю, а ты рассмеялся.

- Правильно.

- Так что же означает быть девственницей?

- Это когда тебя еще не осыпал ласками ни один мужчина.

- Значит, я уже не девственница?

- Почему ты так решила?

- Мне показалось, сегодня утром ты был со мной ласков.

- Ласка ласке рознь, дитя мое, сегодня утром я тебя гладил, и очень нежно…

- Очень!

- Но от таких прикосновений девственности не лишаются.

- А от каких лишаются?

- Следует прежде разъяснить тебе понятие невинности.

- Растолкуй непременно.

- Невинна девушка, никогда не имевшая любовника.

- А что значит иметь любовника?

- Совершить с мужчиной любовный акт, способствующий продолжению рода человеческого.

- И мы еще не совершали этого акта?

- Еще нет.

- И поэтому ты мне не любовник?

- Пока я могу назваться лишь твоим возлюбленным.

- А когда ты станешь моим любовником?

- Постараюсь как могу оттянуть время…

- Неужели это тебе противно?

- Напротив, я жажду этого больше всего на свете.

- Как досадно! Опять перестаю понимать.

- Существует особый алфавит счастья, моя прекрасная маленькая Виолетта, стать любовником женщины означает дойти в нем до буквы «Я». Прежде следует освоить целых тридцать две буквы, первая из них «А» – поцелуй руки.

Я поцеловал ее руку.

- До какой же буквы ты дошел сегодня утром?

Я вынужден был признать, что оказался близок к «Я», перепрыгнув через изрядное число гласных и согласных.

- Ты насмехаешься надо мной.

- Клянусь, нет, видишь ли, милый ангел, я стремился продлить этот сладостный алфавит любви, где каждая буква – новая ласка, сулящая блаженство. Мне хотелось постепенно, один за другим, срывать покровы с твоего целомудрия, подобно тому, как я буду сбрасывать с тебя одежды.

Будь ты одета, каждый предмет, от которого я бы тебя освобождал, открыл бы моим взорам нечто новое, неизведанное: шею, плечо, грудь, мало-помалу все остальное. Но я, как дикарь, проскочил эти прелести, пожирая глазами твою нетронутую наготу, ты и не ведала, чем одаривала меня и сколь была расточительна.

- Я вела себя неправильно?

- Нет, что ты, какой тут может быть расчет, я так люблю, я так хочу тебя.

Я распустил ее витой пояс, платье соскользнуло; она сидела у меня на коленях в одной сорочке.

- Хочешь узнать, что такое невинность? – я уже не владел собой. – Ладно, сейчас скажу, иди ко мне поближе, погоди… целуй меня в губы!

Я прижал ее к своей груди: она обвила руками мою шею, задыхаясь от желания.

- Чувствуешь мою руку?

- Ах да, – она вся дрожала.

- А мой палец, ощущаешь его?

- Да… да…

- Я сейчас прикасаюсь к тому, что зовется невинностью. Достаю до той самой девственной плевы… Стоит ее повредить – и девушка превращается в женщину. Ограничиваясь поверхностными ласками, я стремлюсь подольше сохранить тебя девственной. Теперь понимаешь?

На ласку моего пальца Виолетта отозвалась нежными вздохами, прерываемыми страстными покрикиваниями. Вскоре она, словно собравшись с силами, сжала меня так, что чуть не задушила, бормоча бессвязные слова, внезапно руки ее разомкнулись, она застонала, запрокинув голову назад. Сорвав с нее сорочку и сбросив с себя все до рубашки, я отнес ее, нагую, на кровать, прижимая к своей груди.

Когда она пришла в себя, мое тело было распростерто над ее телом, губы прижаты к губам, дыхание наше смешалось.

- О, я точно неживая… – прошептала она.

Я стал целовать ее с головы до пят, от каждого поцелуя она подпрыгивала, словно от укуса. Потом в ответ жадно и звучно впилась в меня. Любая встреча наших губ усиливала блаженство и восторг.

Вдруг раздался крик изумления – она обеими руками ухватилась за неизвестный ей прежде предмет – и ее озарило…

- Теперь ясно, чем именно… такое невозможно стерпеть.

- Виолетта, любимая, ты сводишь меня с ума.

Я немного приподнялся. Она воспротивилась:

- Нет, не отворачивайся от меня, если любишь, не бойся причинить мне боль. Я готова…

Проскользнув вниз и обвив мое тело руками и ногами, она сама проложила дорогу.

- Я готова… – повторяла она. – Готова…

Внезапно она испустила вопль.

Увы и ах! Все мои возвышенные замыслы рухнули. Едва постигнув суть невинности, бедняжка Виолетта ее утратила.

Когда она закричала, я остановился.

- О нет, не прерывайся, еще… еще… ты делаешь мне больно, но если бы не эти муки, я была бы чересчур счастлива! Мне нужно выстрадать, продолжай, не прекращай. Ну же, мой Кристиан, горячо любимый друг мой! О, как хорошо, до безумия! Я вся горю!.. Ой! Ой!.. Умираю… возьми мою душу… на, держи…

Ах, как далеко нашим идеальным христианским небесам до этого горячего чувственного неба! Разве сравнится нравственная чистота ангелов с волнующей непорочностью гурий?

Мы с Виолеттой провели незабываемую ночь, преисполненную радостей, слез, безумств, пылкостей, и уснули только на рассвете в объятиях друг друга.

Утром, просыпаясь, она воскликнула:

- Теперь-то, надеюсь, я уже не девственница!

Продолжение следует…

Никогда прежде застенчивой Виолетте не пришло бы на ум рассматривать себя, и то, что раскрывалось перед ней, было столь же неожиданно и ново, как все пережитое ею накануне. Той ночью, когда мы были вместе, Виолетта получила самое общее представление о деторождении. Я подробно описал ей каждый орган. Начал с клитора, очага девичьего наслаждения, чей бугорок у нее был еще малочувствителен. Перейдя к девственной плеве, я объяснил, что хоть она у нее надорвана, можно кончиком мизинца нащупать отверстие, откуда проистекает так испугавшая ее в свое время менструация. Я растолковывал, что собой представляет матка и какая важная миссия возложена на этот орган в половом акте и во время беременности. Девочка жадно впитывала каждое слово, уроки мои, казалось, навеки отпечатывались в ее памяти. Уходя от нее в тот день, я заметил, сколь поражена она обилием предметов, ранее спрятанных под покровом ее целомудрия.

Я решил не допускать, чтобы отношения с Виолеттой мешали привычным моим занятиям. Так, дневные часы были посвящены курсам в Высшей медицинской школе и музейным исследованиям, что прекрасно сочеталось с ночными свиданиями на улице Сент-Огюстен.

Вернувшись вечером, я обнаружил, что Виолетта взяла на себя роль хозяйки дома. Она накрыла на стол, приготовила чай со сливками и пирожными. Мы отпустили Лионию и остались одни. Накануне я приготовил образец письма для г-на Берюше, мужа ее бывшей хозяйки. Виолетта переписала и отослала его: теперь мы будем избавлены от нежелательных поисков.

Виолетта отнюдь не тосковала от безделья. Она старалась занять себя чтением, однако выбранная ею книга явилась источником новых неясностей. Речь шла о романе Теофиля Готье «Мадемуазель де Мопен». Героиня, переодевшись в кавалера, преследует некую юную особу, между ними происходит весьма двусмысленная сцена, которую мне пришлось растолковывать моей любознательной ученице. Я поведал ей историю древнегреческой жрицы Сапфо: достигнув зрелых лет, она так и не познала любви ни собственной, ни ответной. И вот по примеру античных амазонок жрица создает лигу женщин-мужененавистниц: они давали присягу навек исторгнуть из своих объятий мужчин, выбирая возлюбленных только среди представительниц собственного пола.

- Что же они делают между собой, эти женщины? – бесхитростно спросила Виолетта.

- Они доставляют друг другу то же удовольствие, что и я тебе вчера пальцем, а позавчера языком; называют таких женщин трибадами, от глагола «тереться». Неутомимая Сапфо даже изобрела инструмент наслаждения в форме мужского полового органа с приспособлением, выпускающим густой сок из коры эвкалипта…

- Значит, ты уверяешь, что такие женщины существуют?

- И их немало.

- Кажется, я припоминаю…

- Вот как! Неужели ты уже столкнулась с подобным пристрастием?

- Со мной это чуть не произошло.

- Как занятно, рассказывай.

Она уселась мне на колени.

- Представь себе, – начала она, – у госпожи Берюше есть одна знатная клиентка, все ее называют госпожа графиня. Эта дама приезжает на богатом экипаже, запряженном двумя лошадьми, и со слугой негром. Что бы она ни покупала – корсеты, пеньюары, панталоны, ей всегда хочется, чтобы я сопровождала ее в примерочную. Четыре дня назад она сделала заказ с доставкой на дом и настояла, чтобы товар привезла только я и никто другой. Когда я приехала, она заявила, что хотела бы взглянуть, как доставленные предметы туалета сидят на мне. И начала меня раздевать. От стыда и смущения я даже не сопротивлялась, а она всякий раз вскрикивала: о, хорошенькая шейка, ах, прелестные плечи, очаровательные сосочки! Она исцеловала мне шею и грудь, пройдясь по ним то руками, то губами. Потом, когда я примеряла батистовые панталоны с кружевом, она попыталась положить руку на мой пушок. Я отпрянула назад.

- Что приключилось, маленькая дикарка, почему ты отворачиваешься, неужели я внушаю тебе страх?

И, схватив меня в охапку, крепко сжала; но, глядя на меня, покрасневшую, дрожащую, не решилась продолжать.

После примерки она сама одела меня, осыпая теми же ласками, что при раздевании. И, расставаясь, прошептала:

- Предупреждаю заранее, воскресенье мы проведем вдвоем, вместе примем ванну, пообедаем и сходим на спектакль. Принарядись, я зайду за тобой в два часа дня.

- Воскресенье – да ведь это уже завтра!

В уме моем мелькнула одна мысль:

- Скажи-ка, тебя бы сильно испугали ухаживания со стороны женщины?

- Теперь совсем не страшно, я уже подготовлена. А ты что там надумал?

- Возможно ли восстановить отношения с графиней?

- Как?

- Тебе известен ее адрес?

- Нет.

- Ведь ты была у нее в гостях.

- Меня везли на экипаже, я не приметила ни улицы, ни номера дома.

- В таком случае забудем об этом. Тебе еще не раз предстоит стать предметом подобной страсти, эти женщины не пройдут мимо.

- Вы, сударь, похоже, вовсе не ревнивы!

- Ревновать к женщине? Напротив! Ей дано лишь разжечь твои желания, тем самым помогая мне, способному окончательно их удовлетворить.

- А если бы это был мужчина?

- О, это совсем другое дело. – Я старался говорить как можно серьезнее. – Изменишь мне с мужчиной – убью!

- Хорошо хоть так, а то я испугалась, что ты меня ни капельки не любишь.

- Как это не люблю!

До чего же просто было доказать ей свою любовь – я взял ее на руки и отнес в кровать. В мгновение ока мы скинули всю одежду. Я потянул за шнур шторы, открыв зеркало, – почему-то я забывал делать это прежде.

- Ах, как замечательно! – обрадовалась Виолетта. – Мы увидим себя со стороны.

- Смотри, пока достанет сил, только долго не продержишься.

- Бьюсь об заклад, что досмотрю до конца.

- А я уверяю, что нет.

Долгим скользящим поцелуем я спустился с ее губ до того самого пригорка, который поэтично зовут холмом Венеры.

- Как жаль, – сокрушалась она, – голова твоя в таком месте, откуда ничего не разглядишь.

- Наблюдай за нас обоих, а я и так догадаюсь! Кстати, как там поживает наше местечко?

- Неважно, побаливает при ходьбе.

- Ведь я велел тебе приложить к малым губам губку с настоем алтея. Стало лучше?

- Намного.

- Отлично, сейчас я доведу лечение до конца.

Я взял кувшин с молоком и поднес его ко рту.

- Боже мой, что ты делаешь? – встревожилась Виолетта.

Я подал ей знак не волноваться и обратить свой взгляд к зеркалу.

Тем временем молоко согрелось у меня во рту; приближая свои губы к маленькой сокрушенной перегородке, поцелуями в несколько приемов я вливал струйку молока в раскрытые лепестки нимфеи ее влагалища.

При первом же вливании она вскрикнула:

- Ах, как у тебя получается! Как хорошо, теплота проникает до самого сердца. Раньше ты так не делал. Ты научишь меня еще куче всяких приятностей, правда?

Я продолжал двигаться, но теперь уже с пустым ртом.

- О, теперь иначе, это мне уже знакомо. Только сейчас еще лучше, чем прежде.

О, твой язык, как ты им водишь, я млею от восторга… Мой Боже!.. Господи!.. Не выдержу… Нет, не позволю себе забыться, буду противиться… я… я… ах… я сдаюсь… Дорогой, любимый, мои глаза закрываются, ничего больше не вижу… душа улетает… я умираю!..

Продолжение следует…

Поначалу она казалась слегка смущенной, чуть поколебавшись, уселась в кресло и приподняла вуаль. Передо мной предстала высокая двадцативосьмилетняя женщина с великолепными волосами, которые по тогдашней моде локонами ниспадали до плеч; с черными как смоль бровями, ресницами и глазами, прямым носом, губами кораллового цвета, резко очерченным подбородком.

Видя, что я ожидаю объяснений, она заговорила первой:

- Месье, я рассчитываю навести у вас нужные мне справки. В вашем доме на нижнем этаже проживает торговка бельем, у нее работает одна юная особа по имени Виолетта. Три дня назад девочка исчезла. Хозяин полагает, что у вас я получу необходимые сведения.

Я рассказал графине, как в два часа ночи девочка прибежала ко мне в поисках защиты от г-на Берюше и я предоставил ей убежище, только и всего.

- Значит, она здесь?

- Помилуйте, мадам, как можно; к счастью, моя холостяцкая квартира свободна, и я ее туда сопроводил.

- Вы дадите мне адрес?

- Да, мадам. Мне известно, как вы были к ней добры, и я буду всячески способствовать, чтобы в вашем лице она обрела покровительницу.

- Позвольте выразить вам благодарность, месье…

Тем временем я записывал адрес: улица Нев-Сент-Огюстен, второй этаж, двойная дверь с зеленой бархатной обивкой, от имени господина Кристиана.

В этом доме меня знали только под этим именем.

- Уверен, вы застанете ее за чтением, она упивается романом, – и я намеренно выделил название, – «Мадемуазель де Мопен».

- Это вы посоветовали ей такую книгу?

- О нет, мадам, она читает то, что ей хочется.

- Сначала я заеду за покупками на улицу де ля Пэ, а оттуда отправлюсь к ней.

Я раскланялся с графиней и проводил ее до лестницы. Затем побежал на балкон, наблюдая, как ее экипаж проследовал по Риволи и свернул на площадь Вандом.

Тут я схватил шляпу, сбежал по лестнице и за один миг очутился на улице Сент-Огюстен. У меня был ключ от коридора; обогнув спальню, я бесшумно проник в туалетную комнату, откуда с помощью мною же подстроенной игры света стал наблюдать за Виолеттой. Та возлежала на шезлонге, на ней не было ничего, кроме полураспахнутого халата и сорочки, на коленях покоилась раскрытая книга, пальчиком она рассеянно теребила маленький розовый бутончик своей груди; она забавлялась, извлекая его, точно лесную землянику, из черных зарослей рассыпанных по плечам волос. Едва я обосновался на своем наблюдательном пункте, как кто-то постучал в дверь.

- Кто там? – спросила Виолетта.

- Ваша подруга. Графиня. Я пришла с разрешения Кристиана, у меня от него записка.

- Ах да, конечно! – воскликнула Виолетта, узнавая голос графини и памятуя о нашем с ней разговоре, – добро пожаловать.

И она впустила графиню.

Гостья прежде всего поторопилась запереть дверь.

- Вы одна? – спросила она Виолетту.

- Совершенно одна.

- И вам приятно меня видеть?

- Весьма.

- Неблагодарная девчонка!

Тем временем графиня сняла шляпку, вуаль, кашемировую шаль и осталась в свободном черном атласном платье, сверху донизу застегнутом на пуговицы из розового коралла. Такие же кораллы красовались в ее ушах.

- Неблагодарная? – повторила Виолетта. – В чем вы корите меня?

- Вместо того чтобы разыскать меня – доверилась какому-то мужчине!

- Я не знала ни вашего имени, ни адреса, ни номера дома…

Графиня приблизилась к Виолетте, обеими руками схватила ее голову и пламенно поцеловала в губы. Она подвела девочку к зеркалу, расположенному между двумя окнами; восхитительные локоны графини ниспадали Виолетте на лицо, смешиваясь с ее черными волосами.

- Ах, как бы мне хотелось родиться блондинкой, – вздохнула Виолетта.

- Что это ты вдруг?

- На мой взгляд, блондинки привлекательнее брюнеток.

- Ты находишь меня красивой?

- Великолепной!

- Ах ты льстица, – обхватив Виолетту рукой, графиня уселась на шезлонг, увлекая ее к себе на колени.

- Вам будет тяжело, – попробовала возразить Виолетта.

- Ни в коем случае. Как же здесь жарко, малышка!

- Вы наглухо застегнуты, совсем по-зимнему.

- Ты права. Будь я уверена, что никто не войдет, я охотно сняла бы корсет.

- Не беспокойтесь, никто не придет.

- Что же, в таком случае…

Графиня стремительно расстегнула платье, неистово срывая корсет, так что отвалилось несколько крючков, бросила его на стул и с облегчением вздохнула, оказавшись в длинном батистовом пеньюаре и раскрытом атласном платье.

- А ты чего ждешь – разве тебе не жарко в кашемировом халате?

Виолетта развязала витой пояс халата, явив перед графиней батистовую рубашечку и голые ножки в бархатных домашних туфлях.

- Вы посмотрите на эту маленькую чаровницу, – восхитилась графиня, – ей еще нет пятнадцати, а у нее уже сиськи больше, чем у меня, – и она просунула руку в раскрытый ворот сорочки Виолетты.

- Ах, что за чудо! – пробормотала она, – и кончик розовый, как у блондинок. Позволь мне поцеловать этот бутончик.

Виолетта осмотрелась вокруг, словно догадываясь о моем присутствии и испрашивая позволения. Но было уже поздно – графиня крепко прижалась ртом к груди, целуя и покусывая бутон зубами. У Виолетты вырвался сладострастный возглас.

- Взгляните на эту маленькую плутовку, – не унималась графиня, – уже умеет наслаждаться! А теперь другой бутончик, если я его не поцелую – он приревнует.

- Ах, мадам, что вы со мной делаете? – промямлила Виолетта.

- Я ласкаю тебя, любимая. Неужели ты не догадываешься, что я влюблена в тебя?

- Разве может женщина влюбиться в женщину? – спросила Виолетта с видом святой простоты, чем окончательно раззадорила графиню.

- Ах, проклятое платье, как оно стесняет меня! Сейчас избавлюсь от него, ты не против?

- Как вам угодно, госпожа графиня.

- Не обращайся ко мне так почтительно, – вскрикнула та, порывисто освобождаясь от платья.

- И как же прикажете вас называть?

- Зови меня Одетта – вот мой любовный псевдоним.

Пользуясь краткой передышкой, Виолетта кинулась к шезлонгу, накинула домашний халат и, пытаясь усилить свою оборону, даже запахнула его.

- Это еще что? Маленькая бунтовщица! – возмутилась графиня, – уж не надумали ли вы часом сопротивляться?

- Бороться – против кого же?

- Против меня.

- К чему мне защищаться от вас, ведь вы же не желаете причинить мне зло, не так ли?

- Напротив, – графиня потихоньку развязывала ей халат, – я стремлюсь доставить тебе удовольствие, но для этого ты должна позволить мне стать твоей любовницей.

- Все же, госпожа графиня…

- Я же говорила, называй меня просто Одетта.

- Но ведь когда вы…

- «Ты», а не «вы».

- Когда ты станешь… о, я никогда не решусь обращаться к вам на «ты»!

Графиня целиком поглотила губами маленький ротик Виолетты и, поражая ее язычок копьями своих поцелуев, приговаривала:

- Ты… ты… Разве мы не подружки?

- Хороши подружки – бедная девушка из народа и знатная дама!

- Взгляните, маленькая гордячка, вот я у ваших ног, теперь вы довольны?

И графиня опустилась на колени перед сидящей Виолеттой, попутно приподнимая той сорочку в поисках потаенных прелестей, обнаруженных во время примерки панталон. Руки ее уже нащупали сквозь батист подходы к заветному гроту, куда и устремлялись сейчас ее пылающие взоры.

- О да, она просто сокровище! – бормотала графиня. – Создана для любви! Как сложена! Округлые бедра, гладкий живот. Из какого мрамора высечена моя ненаглядная Геба? Из паросского или каррарского? Ах, что за очаровательная дырочка! Ну же, не противься, раздвинь ножки, дай мне ее расцеловать.

Она просунула голову под рубашку.

- Как прекрасно пахнет! Кокетка, надушилась Португальской водой!

- Этот запах нравится Кристиану.

- Кристиану! Что это значит? – закричала графиня.

- Он мой возлюбленный.

- Возлюбленный! У вас есть любовник?

- Да.

- И любовник этот вами овладел?

- Ну конечно.

- Вы больше не девственница?

- Нет.

- С каких пор?

- Вот уже два дня.

- О!..

Графиня зарычала от ярости.

- О дурочка! Отдать свою девственность мужчине!

- А кому, по-вашему, я должна была ее вручить?

- Мне! Кому же еще, а я одарила бы тебя всем, чего бы ты ни пожелала. Никогда тебе этого не прощу!

Одной рукой она схватила свой корсет, другой – платье, словно собираясь одеться.

- Чем же он с тобой занимается, твой любовник? Он безжалостно растерзал тебя, посмей только сказать, что тебе было с ним хорошо.

- О да, очень! – воскликнула Виолетта. – Я и представить не могла такого наслаждения.

- Неправда!

- Думала, сойду с ума от счастья!

- Замолчи!

- Какое вам дело до этого?

- Какое мне дело! Он украл у меня столько блаженства. Считая тебя невинной, я мечтала шаг за шагом посвящать тебя в таинства любви! Каждый день изобретала новые ласки! А он осквернил тебя своими грубыми утехами. Неужели приятно прикасаться к шершавому, волосатому мужскому телу?

- У моего Кристиана кожа нежная, как у женщины!

- Перестань! Глупо было бы с моей стороны соперничать с ним! Прощай!

Она яростно застегнула свой корсет.

- Еще одна утраченная иллюзия, – негодовала графиня. – Сердце разрывается, мне надо выплакаться!

И она рухнула на стул, плача навзрыд. Ее горькие слезы растрогали Виолетту.

- Полноте, госпожа графиня, не нужно так убиваться.

- Не называй меня «госпожа графиня»!

- Ну хорошо, Одетта, вы несправедливы.

- Опять «вы»!

- Ты несправедлива.

- Ах, все кончено! Вы меня больше не увидите! Прощайте!

Отперев дверь, она бросилась к выходу.

Затворив дверь, Виолетта обернулась и на пороге туалетной комнаты столкнулась со мной. Она бросилась в мои объятия.

- Ах, как я рада, что вела себя скромно!

- Тебе это тяжело далось?

- Не очень. Правда, когда она поцеловала мои сосочки, я так распалилась!

- Настолько, что мне, наверное, не придется брать тебя силой?

- О нет!

Я обнял ее и поместил на шезлонг в той же позе, в которую ее усаживала графиня.

- А знаешь, – начал я, – наша милая графиня прекрасно вооружена: и любовный псевдоним, и боевой наряд. Еще самая малость – и она предстала бы перед нами в чем мать родила.

- Тебе, распутнику, на радость!

- Не скрою, два ваших нагих тела рядом составили бы очаровательный контраст.

- Который вам, месье, уже не оценить!

- Как знать!

- Она не вернется.

- Еще как вернется! Бьюсь об заклад, еще до утра она тебе напишет.

- Принять ее послание?

- Непременно, только я должен с ним ознакомиться.

- Ни шагу не ступлю без тебя!

- Обещаешь?

- Честное слово!

- Что ж, полагаюсь на тебя.

Раздался осторожный стук в дверь. Я поспешил в туалетную комнату. Виолетта открыла дверь. Появилась горничная с запиской в руке.

- Вот письмо для вас, мадемуазель. Его передал слуга-негр той дамы, что недавно от вас вышла.

Леония вышла, и я появился на пороге спальни.

- Ну как? Говорил я тебе, что она не дотерпит до завтра и даст о себе знать!

Виолетта села мне на колени, и мы распечатали письмо графини.

Продолжение следует…

Переглянувшись, мы с Виолеттой расхохотались.

- Вот видишь, – начал я, – сколь решительно она добивается своего.

- Да она просто тронулась!

- Ясно, как божий день, – помешалась от любви. Как ты поступишь?

- Во всяком случае, отвечать не буду.

- Напротив, напиши ей.

- Эх, месье Кристиан! Тебе просто не терпится лицезреть графиню в чем мать родила… Я согласна написать, но при одном условии.

- Каком?

- Обещай, что никогда не станешь заниматься с ней любовью до конца!

- Что ты под этим подразумеваешь?

- Предоставляю ей твои глаза, руки и даже губы, но остальное приберегаю для себя.

- Так и будет, клянусь! А теперь вернемся к письму графини.

- Я готова.

Виолетта взялась за перо, и я начал диктовать.

«Госпожа графиня! Искренне благодарю вас за все блага, которые вы мне предоставляете, но, похоже, я обрела счастье – пусть призрачное – со своим возлюбленным. И теперь ни за что на свете его не брошу. Крайне огорчительно, поверьте, отвечать вам отказом: вы были так добры.Как бы ни сложились в будущем наши отношения, я навеки сохраню приятнейшие воспоминания о том, как вы поцеловали меня в грудь, как губы ваши едва коснулись моих бедер. Освежая в памяти эти поцелуи, я закрываю глаза, дыхание ваше вновь обжигает меня, и я млею… Наверное, не следовало так раскрываться. Но ведь признаюсь я не прекрасной графине, а милой моей Одетте».

В конце я продиктовал:

«Ваша маленькая Виолетта, которая, даже отдав свое сердце, душу свою приберегает для вас».

- Не стану так подписываться.

- Почему?

- Потому что и сердцем моим, и душой владеешь ты…

- Ах, любимая!

Я сжал ее в объятиях.

- Готов пожертвовать всеми графинями в мире ради волосочков, застревающих у меня в усах, когда я…

Виолетта положила ладонь на мои губы, приказывая умолкнуть. Я не раз отмечал, как она, будучи натурой тонкой и нервической, ничем не сдерживаемой в ласках и в наслаждении, проявляла удивительное целомудрие на слух. Мне уже доводилось сталкиваться с сей милой странностью, свойственной женщинам, наделенным любопытными глазами, безотказным ртом, чувственным обонянием и искусными руками.

- И как же мы теперь поступим с письмом?

- Отошлем графине. Тотчас прикажу отправить его. А сейчас мне пора, сегодня я устраиваю у себя званый обед. Вернусь к девяти, если принесут письмо, не отвечай без меня.

Мне так не терпелось поскорее узнать, что напишет графиня, что уже без четверти девять я спешно прибыл на улицу Нев-Сент-Огюстен.

Виолетта вышла навстречу с письмом в руке.

- Давай прочтем!

«Виолетта, малышка, похоже, полученное мною письмо написано под диктовку; если же оно исходит от вас, то вы настоящий бесенок. Во второй его части вы описываете свои ощущения; с первых слов вижу, как вы, раскинувшись, лежите на шезлонге, и губы мои перебирают свежий бутончик вашей груди, твердеющей от прикосновения моего языка. Я воскрешаю в памяти благоуханный темный пушок, вновь приникаю к нему губами, покусываю его. Как прекрасно должно быть то, что пока скрыто от моих взоров, а, быть может, в следующий раз… Довольно, совсем потеряла голову, завтра буду бледная и безобразная, как смертный грех! Ах, проклятая сердцеедка! Вожделею… и… люблю тебя, Виолетта. Ах! Мой Боже!.. Когда я увижу тебя вновь?..Твоя Одетта, сгорающая от стыда за свою слабость». 

- Ну надо же! – вырвалось у меня. – Вот это страсть, доселе мне неведомая. Набросать бы с натуры, как вы обе в высший миг…

- Господин Кристиан!..

- Ладно, прекращаю. И что же мы ей ответим?

- Твое дело диктовать, а мое – водить пером.

- Тогда пиши.

«Дорогая Одетта!Завтра Кристиан уходит в девять утра; в этот час я обычно принимаю ванну. Вы предлагали мне искупаться вместе, я согласна, хотя пока не понимаю, какое вы находите в этом удовольствие.Я не имею ни малейшего представления о любовных отношениях между двумя женщинами, придется вам просветить меня на сей счет. Искренне сожалею о своем невежестве. Но я люблю вас, а значит, вдвоем мы быстро все освоим.Твоя Виолетта».

Запечатав конверт, она попросила Лионию отправить письмо как можно скорее.

- Как мне вести себя завтра? – допытывалась Виолетта.

- Никаких ограничений. Вольно следуй своим порывам.

- Что же, подождем до завтра, а сейчас постараемся доставить удовольствие тебе.

Глава VII

На следующее утро без пяти девять Виолетта сидела в ванне, благоухающей вербеной, а я расположился в одном из угловых шкафов с твердым намерением не упустить ни одного слова и ни одного жеста.

Ровно в девять часов у ворот остановился экипаж. Мгновение спустя появилась графиня в сопровождении Лионии, которая тотчас же заперла за ней дверь. Графиня удостоверилась в надежности засовов.

- Виолетта, Виолетта! – закричала графиня прямо с порога. – Где же ты?

- Я здесь, в туалетной комнате.

Графиня промчалась через спальню и застыла у дверей.

Виолетта приподнялась из ванны, обнажая прекрасный, точно у Нереиды, торс, и протянула к ней руки.

- Ах да, конечно, – графиня устремилась ей навстречу.

На ней была длинная блуза из черного бархата, у воротника красовался большой бриллиант, талия была перехвачена кушаком, вытканным золотом, серебром и узором в форме вишни.

Она сняла розовые шелковые чулки и плотно облегающие ножку ботинки; затем расстегнула верхнюю пуговицу, распустила пояс и выскользнула из своей блузы. Теперь ее прикрывал лишь батистовый пеньюар с отделкой из валансьенских кружев у ворота и на рукавах.

Сбросив пеньюар столь же стремительно, как и черную бархатную блузу, она оказалась обнаженной. Графиня была воистину великолепна, типичная красота Дианы-охотницы: широкая грудь с небольшими формами, стройный стан, покачивающийся, точно деревце на ветру, безукоризненный живот, украшенный снизу густыми рыжими зарослями, полыхающими подобно лаве при извержении вулкана.

Подойдя к ванне, она собиралась окунуться. Виолетта удержала ее.

- Ах, позвольте взглянуть на вас. Вы так хороши, что просто не насмотришься.

- Ты считаешь меня красивой, сердечко мое?

- Очень!

- О, смотри, разглядывай! Обжигай своим взором, словно зеркальцем. А теперь бери меня! Все это принадлежит тебе…

- И этот замечательный пушистый букетик тоже? – проворковала Виолетта.

- В первую очередь!

- Какой удивительный цвет! – восхищенно произнесла девочка. – Совсем не такой, как на голове, отчего так?

- Тебе кажется странным, что сверху мои волосы одного цвета, а снизу – другого? И что я, женщина, терпеть не могу мужчин? Причина проста – я вся соткана из контрастов. Ну же, подвинься, любовь моя!

Ванна была широкая, в ней хватало местя для двоих. Графиня перешагнула через край и примостилась рядом с Виолеттой.

Кристально прозрачная вода позволяла видеть все подробности происходящего.

Графиня обвила Виолетту, точно уж, просунула голову ей под плечо, впилась в волосы под мышкой и губами потянулась к ее рту.

- Вот ты и попалась, негодница, сейчас поплатишься за то, что заставила меня страдать. Для начала подставь свой ротик, губки и язык – как подумаю, что первым их коснулся мужчина и что это он научил тебя целоваться, готова задушить тебя от ярости!

И, подобно змее, выбрасывающей свое жало, она вонзалась в нее поцелуями, водя рукой вокруг ее груди.

- О милые, любимые мои сиськи! – приговаривала графиня. – Это из-за вас я потеряла голову, это вы толкнули меня на сумасбродства!

Глаза ее были полузакрыты, прерывистое дыхание со свистом вырывалось между зубов.

- Скажи же хоть слово, радость моя, – попросила она.

- Одетта, милая Одетта, – покорно отозвалась Виолетта.

- Вы только послушайте, каким тоном она это произносит, маленькая ледышка, как будто просто здоровается. С оглядкой, не услышал бы наш Кристиан! Но погодите, сейчас добавим в ключе еще один диез и поднимем строй на полтона выше.

Ее рука спустилась от груди к бедру и ниже; там на мгновение замерла, словно не решаясь переступить невидимую черту.

- Чувствуешь биение моего сердца у твоей груди?

- О да, – выдохнула Виолетта, начиная понемногу распаляться. – А теперь ты пальцем…

- Какая ты юная, несозревшая, я едва прощупываю любовный бутончик – сие упоительное творение природы. Ах наконец, вот он!

- Твои прикосновения так легки, нежны, палец так трепещет.

- Может, тебе хочется побыстрее или посильнее?

- Нет, нет, вот так хорошо.

- А ты что же, где должны быть твои руки?

- Я тебе говорила… я ничего не умею, мне все нужно разъяснять.

- И даже как достичь наслаждения?

- Нет, с этим все в порядке! Оно приходит само по себе. Одетта… Милая Одетта!.. Ах Одет…

Графиня заткнула ей рот поцелуем.

- В добрый час, – произнесла она, – но говорить на каком-либо языке – это полдела, следует еще правильно поставить акцент.

- Я буду прилежной ученицей, – пообещала Виолетта, – и постараюсь все усвоить.

- Тогда выйдем из ванной, не нырять же мне с головой под воду, растолковывая словами то, что еще не успел рассказать мой палец.

- Выходим, – согласилась Виолетта, – здесь тепло, и полотенце рядом.

- Давай я тебя оботру, – предложила графиня.

И поднялась из воды, сверкающая, горделивая; она была уверена, что одержала надо мной верх и торжествовала свою победу. Графиня приподняла Виолетту, заключив ее в свои объятия, та метнула взгляд в мою сторону, словно извиняясь: лишь тебе в угоду и по твоему приказанию я иду на все это.

Шторы были задернуты, и комната освещена лишь слабыми отблесками огня. Обе, продрогшие, подошли к камину, но графиня, похоже, заботилась только о Виолетте. Я слышал, как она вытирала ее, воздавая хвалу каждой части тела, где задерживалась ее рука. Сама она обсохла, казалось, от собственного жара; Виолетта же была пассивна и безучастна, она просто не противилась графине.

Время от времени графиня укоряла ее в холодности.

- Ты не целуешь мою грудь, неужели она тебе не нравится? А мой пушок, он такой мягкий… Я вся горю, вскоре твоим пальцам и твоему рту предстоит вернуть мне все, чем я одарила тебя, и довести меня до высшей точки…

- Одетта, дорогая, – отзывалась Виолетта, – ты же знаешь, я еще такая неумелая.

- Знаю, но раз ты готова учиться, я все тебе покажу!

Они проследовали передо мной. Графиня несла Виолетту к кровати, и я мог прекрасно наблюдать за их обнаженными телами. Положив мою девочку поперек матраца, графиня опустилась на колени, устроившись на черной медвежьей шкуре, бережно раздвинула ей бедра и на миг вперила глаза в очаровательную в своем естестве стрельчатую арку; внезапно ноздри ее напряглись, губы раздвинулись, и, оскалившись, точно пантера, бросающаяся на свою жертву, она припала туда ртом.

Такого рода ласка – коронный номер женщин в их извечном соперничестве с мужчинами. Следует отдать должное сноровке и ловкости, с которыми они исполняют перед своей возлюбленной не предназначенную им от природы роль.

Похоже, графиня ничуть не преувеличивала, суля Виолетте восторги сладострастия. Я даже немного приревновал свою милую малютку, глядя, как, извиваясь, крича и задыхаясь, она гибнет под натиском этого безжалостного рта, стремящегося всосать всю ее душу без остатка.

Графиня, сидя на корточках, двигалась в унисон с движениями Виолетты, ее бедра восхитительно подскакивали, и, наблюдая за этой трепетной дрожью, можно было утверждать – она ничего не теряла отдавая, скорее даже выигрывала в наслаждении. Наконец, достигнув совершенного изнеможения, Виолетта соскользнула с кровати на медвежью шкуру, и обе подруги, активная и пассивная, улеглись рядом.

Продолжение следует…

- Нет, не сюда, – донеслось до меня ее бормотание, – твой палец слишком высоко, надо туда… так… нет, теперь слишком низко. Разве ты не чувствуешь, как все напрягается вот здесь, там и щекочи, если хочешь доставить удовольствие. Ах, ты нарочно мучаешь меня, маленькая мегера!

- Я очень стараюсь угодить тебе, поверь, – отвечала Виолетта.

- Когда ты сверху, не отклоняйся. Держись прямо.

- Мой палец соскальзывает.

- О, ты разжигаешь меня, но не гасишь мое пламя, – терзалась графиня от неутоленного желания.

- Послушай, мой милый друг, давай попробуем иначе.

- Как?

- Ложись спиной к зеркалу, а я встану на колени и поласкаю тебя ртом.

- Все будет, как ты захочешь.

Графиня вспрыгнула на кровать, запрокинув голову назад, взор ее был устремлен в потолок, ноги раздвинуты, тело изогнуто.

Настал условленный час, и я ползком прокрался из кабинета.

- Хорошо я улеглась? – Одетта задорно взмахнула ягодицами, окончательно теряя самообладание.

- Пожалуй, – согласилась Виолетта.

- Теперь раздвинь там волосы на две стороны и обработай мою бороздку.

Я точно следовал указаниям, предписанным моей подружке.

- Попала в точку? – поинтересовалась Виолетта.

- Да, а сейчас… ротиком… и попробуй только не удовлетворить меня – задушу!

Я прильнул губами к намеченной цели и без труда обнаружил искомый предмет, не найденный притворщицей Виолеттой, за что она и заслужила справедливые упреки; нащупать сей очаровательный предмет было тем более легко оттого, что, как я и предвидел, у графини он был формы более удлиненной, чем у заурядных женщин; его можно было сравнить с бутоном девичьей груди, затвердевшим от сосания языком; я завладел им и стал нежно перекатывать между своих губ.

Графиня застонала от наслаждения.

- О, то, что надо, не останавливайся… лучше и быть не может.

Я продолжал, постоянно притягивая к себе Виолетту и демонстрируя партию, которую ей предстояло исполнить в нашем трио.

В отношении меня Виолетта держалась уже не как неловкая любовница Одетты, а как полноправная соучастница наслаждения: предвосхищая изысканные причуды сладострастия, она впилась ртом туда, куда я, довольствуясь малым, направил ее руку, и доставила мне несказанное удовольствие, лаская меня таким же манером, как я графиню. Та же по-прежнему выражала свой восторг.

- Ах, обманщица, врала, что ничего не умеет, а сама исполняет именно так, да, именно так… только не очень быстро. Продолжай, мне нравится, ах… ох… твой язычок, как я его чувствую. Да ты… очень… ну надо же… какая искусница! Теперь зубками… о, молодец… покусай-ка меня… ах, просто замечательно!

Будь у меня возможность произнести хоть слово, я непременно наградил бы не менее лестными отзывами Виолетту – пылкая девочка обладала особым чутьем в любовных делах.

Ласкать графиню было необычайно приятно; никогда еще, признаться, язык мой и губы не вкушали плода более сочного и душистого. Персик был столь крепок и свеж, что, казалось, принадлежал шестнадцатилетней девочке, а не двадцативосьмилетней даме. Чувствовалось, что мужское вторжение было непродолжительным, оно лишь проложило дорогу для нежностей более деликатного свойства.

Время от времени язык мой проваливался в горячие, обильные глубины, один очаг наслаждения сменялся другим. В такие мгновения, дабы не давать графине передышки, место отсутствующих на клиторе губ тотчас занимал мой палец.

Графиня пришла в восхищение.

- Просто невероятно; никогда еще мне не было так хорошо. Пусть это никогда не кончается, пообещай, что повторишь все снова. Я так тебя чувствую, твои губы, зубки, теперь язык, о, если ты не остановишься, я больше не вытерплю, нет сил… Я приближаюсь… неужели это ты, Виолетта, довела меня до такого накала!

Виолетта не соизволила отозваться.

- Виолетта, подтверди мне, что это ты. О нет, так не бывает! Откуда в тебе столь глубокое познание женской природы?

Графиня попыталась приподняться, однако, обеими руками надавив ей на грудь, я пригвоздил ее к постели; тем временем она дошла до пика наслаждения. Язык мой задвигался быстрее, к нему присоединилось щекотание моих бездействовавших до сей поры усов, более не желающих довольствоваться ролью свидетеля. Графиня скорчилась, издала стон, после чего меня обдало теплым нектаром, губы мои всосали последнюю божественную каплю, и, пусть и без ее ведома, я вобрал в себя подлинную квинтэссенцию графини.

Дождавшись этого мгновения, я и сам предался неистовому восторгу сладострастия. Виолетта, недвижимая и распростертая, лежала у меня в ногах.

У меня недостало сил удержать графиню, она вырвалась и, окинув взором поле брани, издала ужасный вопль.

- Воистину, – обратился я к Виолетте, – я заслужил неудовольствие графини, теперь тебе предстоит примирить нас.

И я удалился в туалетную комнату.

До меня донеслись сначала крики, затем рыдания и, наконец, вздохи; приподняв портьеру, я обнаружил, как Виолетта в меру своих сил пыталась помирить нас с графиней, выступая в качестве моей преемницы.

- Что ж, на этот раз неплохо, – одобрила графиня Виолетту. – Однако должна признать – предыдущее исполнение было просто изумительно.

И она протянула мне руку. Итак, мы заключили мир.

Соглашение между воюющими сторонами содержало следующие пункты:

1. В качестве любовника Виолетты я сохраняю неограниченные полномочия.

2. Графине дозволяется пользоваться ее услугами только в моем присутствии.

3. В отношении графини мне предоставлено право выступать лишь в роли женщины, не претендуя на роль мужчины.

В соответствии с данными условиями внесены ограничительные оговорки и для Виолетты.

Тройственное соглашение было подписано всеми сторонами. Примечание на документе гласило: если графиня с Виолеттой предадут меня, то на период их преступного сговора я приобретаю в отношении графини права, которыми я наделен в отношении Виолетты.

Накал наших отношений нисколько не отвлекал меня от намерения развивать склонность Виолетты к сценическому искусству. Я обратился за советом к одной своей знакомой – известной актрисе; та порекомендовала некую весьма одаренную особу, успешно выступавшую на подмостках Одеона и Порт-Сен-Мартена. Звали ее Флоранс. Эта женщина слыла одной из самых ярых трибад Парижа. Все знали, что она не желает выходить замуж и никогда не заводит любовников.

Полученные сведения я обсудил с графиней и Виолеттой. Зная по опыту, сколь пагубна для любви беспорядочность связей, я ничуть не стремился расширять тесный наш союз. Но мне хотелось всячески содействовать артистической карьере своей юной возлюбленной. И я предложил графине сделаться обожательницей знаменитой актрисы и затем представить Виолетту в качестве начинающей, в чьей судьбе она принимает участие.

Графиня, готовясь к исполнению весьма приятной для себя роли, сняла на месяц уютную ложу в театре Флоранс.

Там Одетта предстала в мужском обличье. Надо признать, ее костюм был необычайно живописен: редингот из черного бархата на атласной подкладке, брюки цвета морской волны, замшевый жилет и вишневый галстук; в сочетании с черными усиками и бровями она вполне могла сойти за восемнадцатилетнего денди. Каждый вечер Одетта посылала актрисе огромный букет. Флоранс наконец удостоила взором ложу, откуда летят к ее ногам столь щедрые дары. Она обнаружила миловидного юношу, он показался ей столь хорошеньким и забавным, что у нее даже вырвалось сожаление: «Ах, не будь это мужчина!» На пятый день в букет было вложено письмецо. И в нем признание: «…Будьте же снисходительны, каюсь, я вовсе не тот, за кого меня принимают и за кого себя выдаю: я не безумец, а безумная, и я в вас влюблена».

…Оставшись наконец в одиночестве, Флоранс прислушалась к шагам удаляющейся горничной и при свете свечей вновь перечла записку графини, прижала ее к губам, вложила в букет, лежащий неподалеку на туалетном столике, распустила волосы, развязала ленту сорочки и, освободившись от последней одежды, осталась обнаженной. Она была великолепна: брюнетка с огромными голубыми глазами, обычно обведенными темно-коричневой краской, длинные, ниспадающие до колен волосы, окутывающие безупречно пропорциональное, несколько худощавое тело. Необычным было лишь то, что вся передняя часть этого тела заросла густой растительностью. Причудливые заросли восходили до самой груди, где вкраплялись, точно острие пики, между двух полушарий. Далее, спускаясь, узор истончался, сливался с темной массой, покрывающей низ живота, вклинивался между бедрами и нежданно появлялся внизу спины.

Флоранс, казалось, была представительницей обоих полов одновременно, она необычайно гордилась своим убранством, холила, лелеяла его и старательно душила духами. Примечательно, что на остальных участках ее прекрасная, смуглого тона кожа была начисто лишена волосяного покрова.

Вот она, тихо улыбаясь, разглядывает себя и проглаживает щеткой своенравный мех, непокорно восстающий под напором щетины. Наиболее благоуханные из цветов водружает на голову, точно корону; роскошную свою шевелюру по всей длине усеивает туберозами и желтыми нарциссами, на бугре Венеры устраивает розовый сад, прокладывая до самой груди дорожку из пармских фиалок, и, с головы до пят покрытая цветами, упоенная пряными ароматами, укладывается на шезлонг перед зеркалом так, чтобы не упустить из виду ни одного из потаенных уголков своего тела. Наконец одинокая жрица готова к жертвоприношению: взор ее туманится, ноги напрягаются, голова откидывается назад, ноздри раздуваются, губы судорожно сжимаются, пока одна рука пятью растопыренными пальцами обхватывает полусферу груди, другая неудержимо стремится к алтарю – и дрожащий палец утопает в розах; трепет наслаждения сотрясает прекрасный стан; за содроганиями следуют невнятные слова, приглушенные вздохи, перерастающие в хрип любви, и в завершение – жалобные стоны, посреди которых трижды звучит имя незабвенной Денизы, перемежаясь с не менее нежно произносимым именем Одетты.

Впервые за истекшие полгода она изменяет своей русской красавице, покинувшей ее.

Глава X

Флоранс не была в точном смысле слова красавицей. Но какое выразительное лицо! Этой 22-летней девственнице, познавшей любовь единственно в воображении своем, было дано блистательно живописать неистовое безумство страстей.

Она приняла ванну, на завтрак выпила чашку шоколада, повторила наизусть свою роль, раз десять перечла письмо графини, на обед съела консоме, два трюфеля a la serviette, четырех раков по-бордоски и отправилась в театр, предвкушая встречу. В четвертом акте во время самой патетической сцены графиня бросила букет на сцену. В записке она сообщала, что будет ждать Флоранс в экипаже у артистического подъезда.

…Негр Одетты отворил дверцу. Актриса впрыгнула в карету; чернокожий слуга занял свое место, и кучер погнал лошадей крупной рысью.

Вместо того чтобы занять место, которое предложила ей графиня в своих объятиях, Флоранс резким и стремительным движением, как ребенка, подхватила графиню на руки и движением борца, повергающего противника, уложила ее себе на колени. Она стремительно и крепко прижалась губами к ее губам, расстегнула пуговицы ее панталон, и вот уже ее рука оказалась между бедрами графини.

- Сдавайтесь, красавчик, – со смехом воскликнула Флоранс, – вряд ли кто-нибудь придет вам на помощь!

- Сдаюсь, – отозвалась графиня, – и прошу только об одном – чтоб меня никто не спасал, я хочу принять смерть от вашей руки.

- Ну так умрите, – произнесла Флоранс с какой-то кровожадностью.

И в самом деле через пять минут графиня во власти сладкой агонии, готовая испустить последний вздох, прошептала:

- Флоранс, милая, как приятно окончить жизнь в ваших объятиях, ах, я умираю… умираю… умираю…

И с последним вздохом графини экипаж остановился у дверей особняка.

- Любовь моя, – сказала графиня, – с вашего позволения мы обойдемся без прислуги; пожалуй, только этот костюм помешает нашим вольностям. Избавлюсь-ка я от ужасного мужского наряда. Вот туалетная. Думаю, там есть все, что вам понадобится…

Графиня не привыкла играть пассивную роль, однако, почувствовав, что в этой нервной, худой брюнетке мужское начало выражено еще ярче, чем в ней самой, она подчинилась. Флоранс, ощущавшая себя чуть ли не мужчиной, поклонялась красоте женской. И она тревожилась, придется ли по нраву графине ее своеобразная женственность.

Графиню, которая принялась развязывать витой шнур, стягивающий пояс Флоранс, охватило нетерпение. Восхитительным запахом веяло из проймы рукавов и разреза на груди сорочки Флоранс.

- Послушай, – говорила она в лихорадочном возбуждении, – да ведь ты цветок! А раз так – тебя надо не пить, тебя надо вдыхать. О красавица! – воскликнула она, обнажив торс Флоранс. – Кто посмеет сказать, что это волосы! Нет, шелк!

…Обнявшись, обе приблизились к кровати. Рядом стоял ночной столик из белого мрамора на круглой ножке, на нем виднелась изысканная вазочка из севрского фарфора. Взглянув друг на друга, они словно искали ответ на вопрос: кто сейчас начнет?

- Ах, на сей раз, – проговорила графиня, – пробил мой час.

Флоранс молча прижала губы к губам графини и, одарив пылким поцелуем, покорно перевернулась на спину. При виде щедро раскрывшихся красот графиня с ликующим возгласом припала к ним ртом; пожелав проникнуть глубже, она неожиданно отпрянула от преграды, на которую никак не рассчитывала.

- Как это понимать?

- Все очень просто, дорогая Одетта, – улыбнулась Флоранс, – я девственна, хотя, выражаясь поточнее, следовало бы признать: девственна я только наполовину.

- На какую такую половину?

- Девственной следует назвать юную особу, которой не касался ни один рот, ни один палец, даже ее собственный; она целомудренна, и ей неведомо наслаждение. Быть девственной наполовину означает познать и свою собственную ласку, и чужую и суметь сохранить в неприкосновенности девственную плеву.

- Ах! – радостно воскликнула графиня. – Наконец-то я встретила женщину, не запятнавшую себя контактом с мужчиной! И ни один из них не посягал на твою честь?

- Ни за какие сокровища! Ни один не видел меня обнаженной.

- Ах, – воскликнула Одетта, – именно это я и хотела узнать.

И она набросилась на Флоранс, горячо прильнув к незатухающему очагу сладострастия, дарованному самой природой. Флоранс даже вскрикнула от мощного напора ласкающих ее зубов; однако их тотчас сменил язык Одетты – он столь умело захватил инициативу, что, похоже, никогда прежде девушка не была так близка к утрате второй половины своей девственности.

Флоранс сделала два открытия. Первое – куда слаще ощущать себя добычей ненасытного рта, всесторонне вооруженного: нежно посасывающие губы, жалящие зубы, щекочущий язык, нежели испытывать возбуждение просто от атакующего тебя пальца, сколь бы ласков и проворен он ни был. И второе – неизмеримое превосходство парижанки Одетты перед россиянкой Денизой.

Острота наслаждения вылилась в пронзительный крик, со стороны могло показаться, что она стонет от боли, когда же графиня от поцелуев снизу перешла к ее рту, она чуть было не потеряла сознание.

Глава XII

Когда первые страсти немного улеглись, утомленная, но вовсе не пресыщенная Флоранс отдалась ощущениям более утонченным. Графиня была бездетна, так что все ее прелести сохранили первозданную форму, свежесть и очаровательный бледно-розовый оттенок, называемый цветом бедра испуганной нимфы. Флоранс взяла из корзинки с фруктами самый миниатюрный и яркий персик и вставила его в сладостную оправу.

- Что ты там творишь? – удивилась Одетта.

- Позволь мне побыть садовницей, производящей прививку. Не представляешь, как хорош персик в таком обрамлении!

- Но шкурка эта колется, точно иголками.

- Потерпи чуть-чуть, я сейчас поправлю.

Серебряным ножиком она очистила кожицу персика, разрезала его пополам, извлекла косточку и снова поместила в оправу.

- Совсем другое дело, – отозвалась Одетта, – приятно, прохладно. Просто здорово!..

Флоранс продолжала вдавливать персик, смакуя нежный вкус. Одетта ощущала неотвратимое приближение разрушительного орудия, готового смести любые преграды на своем пути. Тогда Флоранс вновь обратила взоры на корзинку с фруктами, протянула руку, достала самый красивый банан, очистила от кожуры и, зажав один его конец между зубов, неожиданно втолкнула другой конец до дна, проделывая поступательные движения, сродни тем, которые производит любовник предметом несколько иного свойства.

Одетта вскрикнула от удивления и восторга:

- О, ты рискуешь превратиться в мужчину!.. Берегись!.. Ведь сейчас я возненавижу тебя… до отвращения… ох, ох… уже презираю… ой, ой, как же с тобой хорошо!.. как я тебя люблю…

Флоранс улеглась на паркет у изножия кровати, пытаясь испытать на себе доблесть волшебного фрукта, однако стершийся на добрую треть банан быстро уперся в девственную плеву…

Они медленно приходили в себя.

- Ах, моя прекрасная Флоранс, – поблагодарила Одетта. – Кто навел тебя на мысль отведать персик в таком непривычном месте?

- Сама природа: фрукты необязательно должны быть съедены там, где они растут. А тебя раньше никогда так не ласкали?

- Нет.

- А как тебе с бананом?..

- Ах, милая, еще немного – и я бы умерла!

- Он понравился тебе больше, чем мой рот?

- О, их нельзя сравнивать, ощущения от банана сродни тем, что испытываешь с любовником. Ничего не поделаешь, сударыня, в этом вечное преимущество мужчин. К счастью, приспособления, созданные искусственно, возвращают женщинам привилегию, в которой им отказано природой.

- Что это значит?

- Были придуманы различные годмише.

- У вас есть эти штуки?

- Всех видов.

Они направились в туалетную комнату.

- Сначала я покажу тебе тот, что в ларчике… Это сокровище работы самого Бенвенуто Челлини.

Одетта открыла ларец из красного бархата – и глазам Флоранс предстал истинный шедевр резьбы по слоновой кости. Точное, в натуральную величину воспроизведение мужских гениталий, головка и ствол тщательно отполированы, тестикулы же, предназначенные для рук владелицы или владельца, отличались необычайно изысканной выделкой. Вырезанные на этом предмете геральдические лилии и герб Дианы Пуатье не оставляли никаких сомнений, что драгоценность в свое время принадлежала вдове господина де Брезе и общей любовнице Франциска I и Генриха II.

Флоранс взирала на изделие с любопытством, переросшим в восхищение. Это было произведение искусства. Рядом с мастерски изображенными резными волосками, на месте соединения с тестикулами, ствол едва заметно отвинчивался, раскрывая довольно сложный механизм, сродни часовому. С помощью поршня изнутри, через узкое отверстие, напоминающее природное, осуществлялся выброс смягчающей жидкости во влагалище. Использовались любые заменители спермы – молоко, сок алтея, даже рыбий клей.

Флоранс была несколько смущена – сей предмет размером вдвое превосходил банан, которым она недавно пользовалась. Графиня с улыбкой развеяла ее сомнения, представив самое прямое доказательство: одно нажатие – и инструмент вошел без труда.

Флоранс наклонилась. Никакого подлога: только тестикулы помешали аппарату продвинуться дальше.

Когда графиня достала из бархатного футляра еще один годмише, у Флоранс вырвался крик ужаса. И немудрено – около 7-8 дюймов в длину и 5-6 дюймов в диаметре.

Графиня расхохоталась.

- Вот и я зову его гигант! Эта диковинка из Южной Америки, остается лишь догадываться о запросах дам из Рио-де-Жанейро, Каракаса, Буэнос-Айреса и Лимы. Но взгляни, какая работа!

Великолепно отполированная резиновая поверхность, каждый волосок стоит торчком, как на парике лучшего парижского цирюльника. Как у французского собрата, для запуска жидкости достаточно было простого нажатия на тестикулы: емкость же была в пять-шесть раз больше, а значит, несказанное удовольствие орошения могло быть повторено пять-шесть раз.

- Ну и монстр, – приговаривала Флоранс, безуспешно пытаясь обхватить его рукой, – неужели найдется женщина, способная вместить подобного великана. Это все равно, что разродиться наоборот.

Одетта молча улыбалась.

- Хочешь проверить?

- А на ком испытать?

- На мне, так и быть, приношу себя в жертву.

- Я разорву тебя на части…

Для графини подобная развязка, конечно, не была неожиданной – на спиртовой лампе в серебряном чайничке уже разогревался крем.

За ним она и отправилась, зарядила самое крупное из двух орудий, достала из бархатного мешочка эластический пояс.

- Иди сюда, – приказала она Флоранс. – Я превращу тебя в мужчину.

Флоранс послушно подошла, пояс с огромным торчащим южноамериканским годмише опоясал чресла Флоранс, в руку ей графиня вложила шедевр Челлини, наполненный теплым кремом.

- Делай то, что я скажу.

- Будь уверена, – Флоранс была возбуждена не менее графини. Она чувствовала: сейчас должно действовать утонченно, словно создавая противовес последующим грубостям. После обоюдных ласк, исполнив всю гамму сладострастных вздохов, графиня наконец едва слышно попросила:

- Дианин… дианин…

Догадливая Флоранс ловко вставила царственный предмет. Графиня уже не в силах была говорить, она лишь вскрикивала, внезапно тело ее напряглось, и она взмолилась: «Молока… молока…» Вскоре среди жалобных стонов своей жертвы Флоранс ясно различила призыв: «Гиганта!.. Давай гиганта!..»

Флоранс с нетерпением ждала условного сигнала. Наконец-то она сыграет главную свою роль; выдернув сокровище Дианы де Пуатье, она швырнула его на пол и, с ловкостью опытного мужчины вставив головку гиганта, с силой вогнала его внутрь. Графиня вскрикнула, однако тотчас собралась с силами, превозмогая боль:

- Раздирай меня, заталкивай, глубже… ах… он уже там.

Графиня не обманулась в своих надеждах – вторжение великана вызвало в ней бурю страстей.

От подобного зрелища Флоранс почувствовала головокружение; она наполнила шедевр из слоновой кости новой порцией молока и, устроившись на козетке, приставила головку годмише к девственной плеве. Препятствуя отклонению орудия вперед и назад, все вдавливала и вдавливала; дождавшись окончательного перевеса наслаждения над болью, навалилась всей своей тяжестью, невольно вскрикнула, но не отступила, уперевшись еще сильнее, второй крик стал криком радости и блаженства, рука ее завертела королевской игрушкой, она откинулась назад и дошла до высшей точки.

Слыша сладострастные крики, прекрасная графиня приподнялась с кровати, с удивлением наблюдая за Флоранс. Гордячка сдержала слово – себе, лишь себе одной принесла она в жертву свою девственность.

Глава XIII

Мы не виделись с графиней три дня, на четвертый день она пришла и объявила, что завтра Виолетта может приступать к занятиям с Флоранс. Под ее руководством она еще длительное время училась театральному мастерству и дебютировала с большим успехом.

Наша же любовная история продолжалась несколько лет, а после… после… Ах, как грустно описывать ее конец! Здесь мне и должно бы завершить рассказ об одном из прелестнейших эпизодов моей жизни. Но раз уж начал – не остановлюсь на полдороге.

Однажды девочка простудилась, у нее начался кашель. Никто не придал этому значения. Болезнь, казалось, лишь разожгла ее сладострастность, и вопреки предписаниям врача мы занимались любовью столь же бурно и ненасытно, как прежде.

Зимой состояние ее ухудшилось, она промучилась все лето, и, едва северный ноябрьский ветер щедро выстлал землю опавшими листьями, мы проводили бедняжку Виолетту в последний путь.

Над могилой я велел установить большой стеклянный купол, под ним мы с графиней разбили газон с цветами, которым Виолетта обязана своим именем, и еще долго оплакивали ее. Затем графиня утешилась объятиями Флоранс, меня попросту закрутила жизнь, и оба мы перестали скорбеть об этой утрате.

В забвении своем я дошел до того, что в годовщину смерти не навестил фиалки, напоенные божественной субстанцией маленькой моей возлюбленной. Графиня, оказавшаяся более верной, при редких встречах со мной произносила: «Неблагодарный!»

И теперь, завершая рассказ о короткой нашей любви, я перелистываю свою рукопись, перевязываю бечевкой и… будь что будет… отпускаю куда глаза глядят в надежде, что попадет она к толковому издателю, способному схватить ее суть на лету.